Кусочки

«Не позволяй», — Ее голосом звучит в голове. Голосом, в котором звенят колокольчики, и оседает лунная пыль. Голосом, сильным и гулким. Нежным и чарующим.

«Не позволяй».

Ванитас шипит, сквозь крепко сжатые зубы. Голос хочется заткнуть, хочется приказать ей молчать во веки веков, не возвращаться к нему тенями и отзвуками, не начинать в его голове балы безумия. И она молчит большую часть времени. Она — всего лишь отзвук его прошлого, осколок, который пробил ребра, залетел внутрь и уютно свернулся под сердцем, изредка щекоча острием, напоминая, что все в этом мире опасно. Но иногда, когда опасно, когда кровь стучит набатом в ушах и голове, когда инстинкты на пределе — она говорит. Не громче шепота, пронзительно и свистяще, как ветер, потерявшийся в чужом дымоходе. Она предостерегает. И нежность в этом тоне страшнее смерти.

«Я не позволяю».

Ведь он не она. Он вечно настороже, и спина всегда лишь обманчиво открыта. У Ванитаса под рукой проклятая книга и острый клинок — ему мгновения достаточно, чтобы тот оказался у чужого открытого горла. У Ванитаса улыбки от уха до уха, у Ванитаса слова о спасении на языке ворочаются ядовитыми змеями, у Ванитаса никогда не дрогнут руки перед тем, как перерезать чужую глотку. Ной всегда так трогательно растерян, когда острие оказывается у его горла. И в глазах застывает немой вопрос о причинах, словно их попросту быть не может, словно Ванитас на мгновение рехнулся, обезумел, сотворил невиданную глупость и сейчас же должен прекратить. Ванитас в такие мгновения не сдерживает улыбки — мой дорогой — думает он, — ты такой наивный, боже, сохрани его. И поздно как-то верить в бога, когда налицо все признаки того, что его не существует — но легче верить во что-то эфемерное и величественное, чем самому взять ответственность за чужую жизнь. Ной рядом, его можно потрогать, вызвав ряд недоуменных взглядов, его можно ухватить за руку и уволочь за собой, его можно окликнуть и получить мгновенную реакцию. Ной реален. Ной всегда рядом. Но Ной — чужой. Ванитас вытаскивает его из передряги, Ванитас доверяет ему свою спину, Ванитас хохочет над его промахами до слез — но ближе никогда не подпускает. Ты тут, я там — параллельные берега, которым не суждено сойтись, милый мой. Привязанность стоит слишком много. И Она при его присутствии всегда оживляется, шепчет об опасности, говорит «он другой», он тот, кто действительно может навредить нам с тобой. (Но забывается, ведь никаких их не существует). Ной очарователен, прост и силен. Он почти идеален для Ванитаса, который нуждался в напарнике, что за ним горой, изъян один и не известен сразу, проявляется резко, как укол иглой, которую не заметишь, пока не напорешься: Ной — Архивист и это поистине опасно (страшно).

«Не позволь».

Ванитас ежится — холод его вечный спутник, по коже мурашками, по внутренностям странно дрожью — поглядывает косо, по-волчьи. Говорит прямо: «Попробуй выпить моей крови — ты покойник. Я убью тебя». И нет в голосе дрожи. Возможно, звучит как шутка, как преувеличение, как что-то, что кто-то произносит обыденно каждый день — но в этот момент Ванитас настолько ужасно честен, что самому тошно. Мой дорогой, не твори ошибок, я не святой и не прощаю их. И нет-нет, да мелькнет мысль, что это скверный поворот событий. Могло быть иначе. Ной мог бы быть просто Ноем, просто вампиром, которого Ванитас держал при себе на расстоянии вытянутой руки, которого привлекал бы за поводок к себе изредка поближе, поя своей кровью, давая повод остаться. Кровавые, взаимовыгодные отношения, которым не суждено было статься. Ванитасу достаточно одного слова Архивист, чтобы в чужом присутствии больше не проронить ни капли крови.

«Убей».

У Ванитаса отточен навык игнорировать Ее. Когда она предупреждает, когда требует, когда ласково увещевает — Ее не существует, она мертва, она всего лишь воспоминание. Ной не виноват, но… Наверное, это можно назвать судьбой, злым роком, стечением обстоятельств, что именно они, которым лучше никогда было не встречаться, пересеклись и сплелись, запутались в красной нити и не смогли разойтись. Пересечься можно со многими, а остаться с единицами. Ной исключение из правил, Ной как естественный враг в дикой природе, Ной близко, но так далеко. Его прикосновения жгут. Жар разбегается по коже, рождает странные желания, которых Ванитас избегает, секундное их удовлетворение не стоит ужаса последствий и чужой жизни. Он может сотворить глупость, но только не тогда, когда цена за нее такая непомерная. Ванитас говорит себе, что все в порядке пока никто не пересекает им высеченные границы, пока они так далеко, будучи так близко. Но как же он мог позабывать о таком страшном «но». Оно однажды случается и перечеркивает ему жизнь; словно божественное наказание за грехи, которых он не знал и не мог искупить. В этот раз это «но» приобретает вид давно потерянного друга, такого же, как он несчастья — улыбка у Миши ангельская, но она не трогает глубоких безумных глаз. Мише, как и ему, всегда холодно. Миша отвергает все, что причинило ему боль. Смотрит пронзительно, обращается ласково — зови меня просто миша, братик — но тени внутри него поют страшным скрипом. И когда Ной поднимается за Мишей, когда говорит «не вреди ему или же…», Ванитас понимает, что должен убить его, прежде чем действительно что-то осознает. Ванитас кричит не жалея горла. Эти проблемы не его, эти страдания не его. Он не должен жертвовать как-либо собой, чтобы спасти его или его подружку. Ванитас со злой усмешкой напоминает давнее обещание. Только попробуй тронуть меня ради моей крови — убью. Думает ли Ной, что он не серьезен или же он так отчаян, желая спасти Доминик, Ванитас не знает, Ванитас просто вскидывает руку с крепко сжатым пистолетом, возводит курок и стреляет. Голос внутри него на мгновение замолкает, словно вместо привычного «не позволяй, уничтожь, берегись» желает проронить «спаси», но, в конце концов, его история не роман с хорошим концом. Поэтому голос твердо чеканит:

«Убей его».

— Я не шучу, — говорит Ванитас, и голос хрипит, сорванный немного. — Шаг вперед и ты покойник. Во взгляде Ноя застывает сожаление. Не страх, не мольба, а глупое и ужасное для такого момента сожаление об псевдо обещании, которого он никогда не давал в ответ на угрюмое предостережение. Ной ступает вперед — Ванитас горько фыркает. Прости, мой хороший, но я всегда сдерживаю обещания. Я ужасно в этом смысле честен.

«Убей, убей, убей, убей его!»

Ванитас не жалея стреляет в голову. Ной падает, Ной не встает, Ной больше никогда не встанет. Миша смеется, как ангел. Звонко, по-детски, радостно. Ванитас ощущает, как руку с пистолетом тянет вниз под тяжестью чужой жизни. Он не дает себе времени подумать или пожалеть. Он снова прицеливается и стреляет. Миша падает сломанной марионеткой. Мертвые не возвращаются, милый. Даже не шути так. Где-то вдали с башни падает, сведенная с ума тонкая фигурка вечно сожалеющей девушки. Прощай, Доминик. И голос молчит, молчание его одобрительно.

«Ты все сделал правильно».

Ванитас отбрасывает от себя пистолет, смеется звонко, безумно. Я не позволил, я не отдал, но насколько же высока цена этого, боже. И голос спокоен в его голове. Да только… Он знает, что этот голос не принадлежит ей, этот голос — его.