Кусочки

      Иногда Ванитасу думается, что все могло быть иначе. Что это просто переменные сошлись неправильно на своем пути, как-то криво и вскользь там, где этого совершенно не требовалось, и они тоже пересеклись не такими, какими должны были быть.       Ванитасу нравится смаковать мысль, что они могли спутаться иначе, что Ной не был бы архивистом, что не было бы между ними этой проклятущей крови. Ведь хватило одного упоминания ее, знания о ней, чтобы между ними всегда было расстояние в вытянутую руку, которое нельзя было пересечь никакими способами и временами. Причем, с его собственной, Ванитаса, подачи. Просто это… личное. Убийственное настолько, что не будет и мысли ни единой пощадить — Ванитас убьет, искупается в чужой крови сам, но своей так просто не отдаст. Это то, что должно сгинуть с ним, но никогда не выйти в свет.       Ной мог быть просто Ноем, вампиром, без всяких архивистов. Тогда бы Ванитас мог мгновениями долгими, как звездные летние ночи, забывать о всяких приличиях да расстояниях, пускать его близко-близко, чтобы пульс бился на чужих губах. Почти любить. (Только если бы его не любили в ответ). Он бы и кровь отдавал добровольно, манил, соблазнял и фыркал насмешливо над ухом, пока Ной забирал его жизнь по глоткам. И был бы вполне этим доволен.       Он бы привязал его к себе крепче, чем цепями, чем указами и божьими заветами, но не отпускал.       Если бы.       Всегда это вечное проклятое «если бы».       Ванитас посмеялся бы надрывно, даже горько, но незачем учитывать всякие «если бы» и гадать ночами, а что было бы да как, если не сбудется, если не бывать никогда этому. Просто ночи долгие, а ему не спится, да и заняться сейчас нечем, вот и лезут в голову всякие глупости по полуночной дурноте.       Ванитас фыркает над самим собой, думает: «Боже и что же со мной творится?» — вопрос риторический, без ответов, вечный. В никуда. Задать его больше некому. Не будить же Ноя среди ночи и допрашивать с нездоровым пристрастием о самом себе. Мысль хорошая. По-своему сладкая даже, но Ванитас в таких вопросах не такой. Если и плодить что-то постоянное, в сути своей противное, то в себе самом, чтобы, в конце концов, захлебнуться этим и сгинуть. А утащить кого-то за собой успеется всегда.       Звезды яркие, луна среди них главная виновница ночного торжества, которое не для всех и не про всех.       Сейчас бы спать, а не мысли мыслить глупо, но когда Ванитас поступал так, как правильно в чистой теории? Он пальцы сцепляет на колене, второй ногой покачивает в такт неизвестной мелодии, и не знает, чего хочется больше всего, все же разбудить Ноя и выпросить все-все или же свалиться с этой крыши и унести все проблемы с собой. Он же главная причина всего само собой.       Иногда мысли путаются, сны приходят туманным дурманом и видятся другие вселенные, блеклые, но отчетливые в своей глубине. И Ванитас позже часами думает, а что да как могло бы быть. Если бы все сплелось иначе, возможно, и познакомились бы они иначе, может в детстве еще, и было бы тогда проще? Кажется что да. (Только Ванитас не так хорошо знает его, Ноя, прошлое и не знает, что мог остаться лишь шрамом на сердце, брызгами крови, что всегда будут преследовать во сне, чем-то забытым-вечно-помнимым).       Возможно, ночь, давняя хорошо знакомая подруга, уже шепчет, что пора спать, но Ванитас не слушает. Возможно, она шепчет, что думать о таком не следует, и он еще увереннее не будет слушать.       Жизнь она круговорот. В идеале хорошего и плохого, но Ванитас вечно удивляется, если так, то где же это хорошее прячется, где скрывает себя? Ванитас его всегда урывками видел во всем чужом и никогда своем. Он видит его в Ное. Недоступном и запретном — слишком близком.       Ное, которого так опасно подпускать близко.       Ной по сути своей большой ребенок. Больше похожий на щенка, которого можно потрепать за ухом и отпустить в вольные бега – он же всегда вернется, найдя дорогу назад. Но есть в нем что-то опасное, скрытное, не такое явное, как его проклятая кровь, что навсегда разделила их на две берега – в один миг он вызывает толики раздражения с умилением, словно дитя, а в другой хочется сбежать от него, оказаться как можно дальше. Изначально Ванитас не доверял. Разумное, взвешенное годами и опытом решение. Потом знал, чего ожидать и даже держал его при себе, но тогда внутри ничего не билось так – словно выстукивая ритм и веля бежать.       Это случилось в один миг. И произошло это вне его поля зрения. Это нечто вторглось в их жизнь тихо и незаметно и теперь ожидало своего выхода. Ванитас посмеялся бы с самого себя, да только совершенно не понимал, чего ждать. Откуда в следующий раз придет удар?       Поэтому Ной все еще близко – опасно близко для таких как они, – но иногда Ванитас смотрит на него по-другому, смежит веки, пряча тяжелый взгляд и думает: боже и как же он погубит меня? Потому что знает – так и будет, не могла ему быть уготована другая учесть.       И хочется лишь напоследок сказать: милый мой, когда будешь бить, сделай так, чтобы я ничего не успел осознать.