Шкодик

— В каждой семье есть свои места, где хранятся воспоминания. Обязательно спросите у своих родителей, если вам это, конечно, интересно. Вернёмся к теме нашего урока… Лёва крепко задумался. У папы же должен быть фотоальбом, точно должен быть. И флешка с Лёвиными детскими фотками обязательно должна быть, не удалил же он их все. А если альбом с фотографиями молодого Шурика где-то есть, то почему Лёва его ни разу не видел? А ведь и про предков своих Лёвчик толком ничего не знает. В смысле, про предков Шурика, про своих родных по крови он и знать не хочет. Со звонком, как по команде, весь класс вскакивает со своих мест. Преподавательница, понимая, что спорить с детьми и пытаться их удержать уже бесполезно, только диктует домашнее задание. Толпа девятиклассников выбегает в коридор. Лёвка пристраивается третьим к Арбениным. Те активно обсуждают бабушку, дедушку, тетю Свету и мамину бурную юность. — Лёвчик, а ты знаешь, что твой папа предлагал маме встречаться? — обращает внимание на друга Марта. Лёвка угукает. — Было дело. И жениться тоже было дело. Только она отказалась тогда. Это, может, и хорошо… Тогда меня бы тут сейчас не было. И вас тоже. — Да никто ж не говорит, что плохо, просто факт. А ты чего нам интересного расскажешь? Уман ведёт плечами. — Да ничего. Ну вот… у меня меня был дед Саша. И дед Иосиф. И бабушка Карина какая-то. Прабабушка. Она узбечка, — выдает Лёва и опускает глаза. — Все, что мне известно. Я и молодого папу не видел. Мы как-то эту тему не затрагивали. — Тебе неинтересно что-ли? — удивляется Артем. — Интересно, но как-то… повода, что ли, не было. Не знаю. — Так поговори с папой, что ж ты. — Сегодня докопаюсь до него, нечего от меня такую информацию утаивать. Куда мы идём вообще? — На обществознание, — с приторно-сладкой и явно наигранной улыбкой отзывается Арбенина. Парни выдыхают протяжное «бляяяя».

***

В кладовке что-то падает, слышится громкий шурин мат и шипение. Лёвчик, зажмурившись, отпрыгивает от двери. — Ты живой, пап? Не прибило? — Немножко. Шурик выползает, потирая макушку, на которую, кажется, что-то грохнулось, однако в руках у него трофей, даже несколько. Несколько небольших блокнотиков с пейзажами, один чуть побольше, красного цвета. Коллекцию завершает огромная темно-зеленая книга, бархатная, с надписью «фотоальбом». Старая, кажется, как мир. Шура сгружает честно добытые альбомы на диван и уходит на кухню. Возвращается с замороженной клубникой, которую прикладывает к голове. — Что, без шлема туда соваться опасно? — смеётся Уман-младший. — Ты знаешь, да. Я даже не понял, что на меня упало. Надеюсь, шишки не будет, — ворчит Шурин и устраивается рядом с сыном. — Иначе Шишкин застебет, — хихикает Лёва. — Давай смотреть! — Да, давай. С чего начнем? — С самого начала. Шурик кивает и берет в руки старый-старый альбом, самый большой. Листы пожелтели от времени и приятно пахли старой бумагой. Везде аккуратно были вставлены фотографии молодых людей. — Это моя мама. Твоя бабушка. Маленькая. — Пап, а с кем она? На фотографии маленькая девочка с двумя аккуратными косичками. Рядом с ней сидит в песочнице мальчишка лет трёх, девочке же лет восемь. — Это? Карась, — улыбается Шурик. — Не похож? — Похож! Он сильно младше бабушки? — Ну, лет пять. Я с ним тусовался в детстве, лет с пяти. И я, и Ленка, ей три года было. А Мише только-только восемнадцать исполнилось. Скучно ему было, но потом проникся ко мне. Мама с папой молоды были, гуляли, вот я и… — Какое счастье, что я один у тебя, а? — Да уж, — смеётся Шура. — Счастье для твоих гипотетических старших сестер и братьев. Несколько страниц Лёвчик разглядывает молча, замирает, когда натыкается на свадебную фотографию Шуриных родителей. — Красивые? — Ага… — выдыхает Лёва. На лице Шурика проскальзывает лёгкая тень тоски. Мама всегда мечтала увидеть его в свадебном костюме, но вряд ли это случится. Свою единственную Шура не нашел, вряд ли найдет, да и не особо хочется. У него есть сынок, с которым он прекрасно справляется сам. Да и сам сынок не жалуется. Поддавшись сентиментальности, гитарист ласково целует сына в висок. — Ты чего, пап? — удивляется тот. — А? Да не, ничего, утонул в мыслях. Фотографии бабушки и дедушки, конечно, прекрасные. Оба красивые, элегантные, молодые, но смотреть на них жутко скучно. Лёва не знает никого, кроме Инны и Николая, поэтому, глядя на снимки, не понятно, в общем-то, ничего. — Приедет бабушка и все тебе сама расскажет. Кто это, откуда они все, ладно? А то я что-то ничерта уже не помню, — чешет затылок Шурик. Клубника, которая была его спасением от большой шишки на макушке, перекочевала на журнальный столик — Ладно, — легко соглашается Лёва. — Хочу на тебя посмотреть. Уман улыбается и переворачивает страницу. Там снова шурины родители, но с маленьким сверточком на руках. Довольные и улыбающиеся. На следующей фотографии Карась с тем же сверточком и недовольная Инна. — Ой. На тебя-человечка, а не… — А в свертке кто? Крыска что ли? — На тебя-человечка постарше. Уман-старший смеётся и снова поворачивает страничку. Там целых восемь фотографий совсем маленького Шурика, ещё, кажется, до года. На одной он лежит на руках шестнадцатилетнего Карася и смеётся. Карась тоже выглядит до ужаса довольным. На другой — играет с погремушкой и машинками. На третьей — сидит у папы на коленках и о чем-то с ним говорит. На четвёртой — у бабушки Карины на руках. На пятой — с мамой. На шестой — снова с папой, Лёвка замечает их внешнюю схожесть. На седьмой — опять Карась, а на восьмой — вся большая семья вместе. — Папка! Какой ты ушастенький, — смеётся Лёвчик. — И носик у тебя такой…носик. — Да, я знаю. Уши у меня, как локатор, были всегда. Меня ласково чебурашкой называли в семье. Потом подрос, стал уши прятать, как видишь. За волосами, — улыбается Шура. Лёва убирает волосы с ушей папы и довольно улыбается. — Не прячь. Это твой шарм! — Мой шарм теперь, милый, — длинные волосы. Но, как ты заметил, я их стал чаще собирать. — Тебе идёт, пап. — Спасибо, сыночка. Первый фотоальбом закончился слишком быстро, по ощущениям обоих Уманов, хотя время на часах показывало, что разглядывание фоток из него заняло чуть больше часа. — Дальше? Или ты устал? — интересуется Шурик у устроившегося на плече сына. — Дальше, па, все самое интересное только начинается. Шурик берет другой альбом, чуть меньше. — А тут что? — Тут Боря. Ну и я, разумеется. Двое совсем молодых парней, один с очень кудрявой шевелюрой, а второй с только-только начинающими отрастать волосами, чтобы прикрыть злосчастные уши и из «Чебурашки» превратится в обычного Сашку. — Вот. Я и Боря. Мы тут познакомились недавно, месяца три или четыре только. — Какой он мелкий! — Ну, у нас сколько разница в возрасте? — А по росту и не скажешь. — Да уж, по росту он явно меня обогнал, — хмыкает Шурик. — Растишки обожрался и ходит довольный. — А ты, папа, не завидуй, — хихикает Лёва и очень ловко уворачивается от тычка в ребра. — Жучара, в кого такой? — Вот уж не знаю. Следом за фотографиями из Бобруйска идут австралийские. Мельбурн, жара, фотки стали цветными. У Шурика явно поменялся цвет кожи — загорел под палящим солнцем. — Это Боря прилетел. Это мы на студии с ним. Это Победа, моя жена, первая и последняя, — рассказывает Шурик. — Победа? Жена? — Ну да. Для получения гражданства, так-то она подруга моя хорошая. Вика. — Понятно. Пап, а почему ты в постели? — Где, тут? А, это напоминание мне, тебе, Боре и все остальным в жару не ходить без панамки. — В смысле? — Это был первый солнечный удар за нашу жизнь в Австралии, причем такой сильный, что обалдели все. Прошло через неделю, но было очень неприятно, как итог, без головного убора я на улицу больше не совался. Лёвчик кивает, удовлетворённый ответом. — А почему на гитаре играет Боря, а не ты? — Это мы записывали альбом в Chiron. Я тогда руку повредил, вроде… Да, точно, играть не мог, во, повязка на руке. Не сильно, конечно, но тем не менее. Студию переносить было не по карману, Боря влажными руками что-то там наиграл, ну и после этого научился играть на гитаре очень бегло. Хотя, как видишь, все равно за барабанной установкой сидит. — А когда вы Максима, Звона и Янчика встретили? — Это будет позже, уже в Москве, наберись терпения. Просмотр фотографий заканчивается ближе к полуночи, благо, вечер пятницы позволяет. Лёвчик просто засыпает на Шуриной груди, теплой и родной. Ему снятся молодые папа и Боря, бабушка и дедушка, Карась и Ленка, а вокруг витает запах старой бумаги от большого темно-зеленого фотоальбома.