мы с тобой через вечность за руки держась

Порой так случалось, когда у Бертольда много сил, а у Райнера полное их отсутствие. Замужество не предполагает одинаковый ресурс для обоих партнёров, так что всё в порядке, просто Райнеру иногда было тоскливо, что он не может веселиться вместе с Бертом, когда тот сам по себе решает сделать сто дел за минуту, натанцеваться и напеться на тысячу лет вперёд. Муж же его целовал в лоб и отправлял спать, мол, я шуметь слишком не буду, а ты после работы, бедняга, устал, я побешусь и к тебе приду, а то не уснёшь, если я, неугомонный, под боком буду. Короче, шило в заднице в семье было общее и часто ударяло в одно и то же время, но когда в разное, то одному - лежать, второму - дурачиться. Гармония какая-то в этом тоже есть, а значит страшного ничего нет. Однако даже утанцованный и помывший пол, окна, кухонный гарнитур и себя Берт, был полон сил, ходил кругами по залу, стараясь не скрипеть дощечками, а то, ну, вдруг такое может быть, что Райнер уже уснул. Будить его не хочется, но на самом деле очень желанно было бы, чтобы он не спал. Так было бы как-то попроще. Бертольд тихонечко пробирается в спальню, ныряет под одеяло, а Браун-Гувер сонно мычит, когда его сильно-сильно обнимают и целуют в щеку. Райнер спал не особо-то крепко чаще всего, а когда только-только смог задремать, то разбудить его вообще легче лёгкого! - Извини. Ты спишь? - Нет, не сплю. - Я тоже не сплю. Райнеру тепло, он спиной жмется в объятье, голову пытается извернуть немыслимым образом - то ли чмокнуть, то ли лбом ласково пободать, во всяком случае у него не получается. Остаётся только ткнуться носом в подушку, натянуть второй плед. Когда вы двое огромные дядьки, спать под одним одеялом - грех, Берт за ночь чуть ли не в другую комнату может уползти, а Райнеру пятки морозить не сильно хочется. Возможно, он немного соврал, когда сказал, что не спит - клюёт носом невероятно, если можно клевать носом лежа на подушке. Вроде пытается что-то сказать, но сдаётся на середине слова, мычит недовольно и ворчит, кутаясь в мужа теплее. Бертольду забавно и любо на это смотреть. Какая, казалось бы, обычная вещь - человек спать хочет. Но человек-то любимый, дурацкий такой, ругается там что-то про себя. Берт целует в затылок, чуть ниже потом, уже в шею, Браун-Гувер дёргается. - Извини, я забываю. - Всё хорошо, - Немного разлепив один глаз Райнер поворачивается на бок, ну, пытается, - Ты меня лучше не трогай в таких местах. Завтра утром можем, а щас я усну с хуем во рту, если начнём. Ты весь вечер возбужденный ходишь, тут тоже сказалось? - Ага, как-то оно... всё вместе. Думал набегаюсь, успокоюсь, вижу, ты устал. Как-то не успокоился, - Берт неловко ковыряет ноготь, - Извини. - За что? Я все равно проснулся бы когда ты пришёл, так хоть поболтали. Люблю тебя. - И я тебя люблю, - Берт опять лезет целоваться, теперь только в щеку, ничего лишнего, - Можно я подрочу сейчас? - Может, совсем немного лишнего, но как оно может быть не к стати, если вот оно, совсем естественное человеческое и живое? - Ну, в смысле, не "можно я подрочу как концепт", а, типа, прямо здесь, в кровати. Я не хочу в гостиной, мне там одному такое делать не нравится. Райнер немного проснулся даже, улыбнулся сам себе, а затем снова поворочался, теперь уже совсем лицом к мужу. - Как мне повернуться? - В смысле? - Ты же попялиться хочешь? - А, - Берт не так уж и легко, на самом-то деле, смущается до рдения. Но теперь даже в темноте спальни видно, как пунцовыми становятся смуглые щеки, как глаз немного мутнеет, - Да, да. Да, хочу, очень. Но я бы не стал.. типа, дело правда просто в кровати и тебе рядом. Мне кажется как-то не очень нормально дрочить на другого человека в его присутствии без его ведома. Блять, это хуево звучит. - А че, комичная ситуация сложилась бы. Хорошо, я так проснусь, ты только меня сильно не лапай, а то потом точно спать не лягу. - Ну это постараться надо. - А ты постарайся. Давай быстрее, делай свои делишки. Торопиться-то, в целом, было некуда, однако Бертольд хотел расправиться с вопросом как можно скорее и со спокойной душой лечь спать. Его, как никак, душенька родная под одеялом ждёт! Причём как ждёт, всё еще ведь не спит, выманивает все секретики наружу своей улыбкой и потянувшимися плечами. Бертольд смотрит на мощные руки, суёт руку в штаны, вытаскивает, плюёт в ладонь. Райнер молча тянет ему смазку откуда-то из промежутка матраса и спинки кровати, однако Берт лишь усмехается и перехватывает руку мужа чистой ладонью. Гувер-Браун чмокает в ладошку и кладёт её себе на грудь, куда-то в район сердца, ведь Райнер лукавит, не такая он сонная тетеря, коей был несколькими минутами ранее. Ай-я-яй. - Тебе грудь помять чель? - Было бы что мять! - Найдём, раз я уже в это вписался. Райнер шерудит под пледом, пытаясь вытащить и вторую руку из закромов постельного белья, а когда успешно справляется с этой задачей - хватает мужа в районе рёбер. Берт давится и кашляет, всё-таки опускает влажную ладонь на член, вроде как что-то там делает, черт его в темноте разберёт. Райнеру не видно, он по ощущению идёт - сжимает бока широкими дланями, большими пальцами оглаживает вокруг пупка. Очень лениво заниматься чем-то продуктивным, так что с лёгким туманом перед глазами оставалось только улыбаться и в несколько медленных движений придвинуться вплотную. Теперь стойко ощущалась нежная ладонь в трусах, массирующая мошонку, сминающая яйца. Бертольд вспотел и уже двинулся лицом к губам, но Рай промахнулся в ответном порыве и ткнулся глазом в нос. - Ну и отрастили мы себе клювы, блять. Как ещё не убились, а! - Не ругайся, хороший клювик, - Поцелуй падает в кончик райнеровского носа, - Не сбивай настрой, я хочу скорее закончить. - Извини, давай получше сделаю, - Браун-Гувер кладёт руку на загривок мужа, мягко оттягивает вороньего цвета волосы, пуская лёгкий приятный ток по голове. Второй рукой он всё ещё гладит живот и грудь, неудобно носом давит на щеку мужа, мол, отверни голову, а Берт всё понимает, конечно понимает. Лёжа уже на спине отворачивает личико в потолок взглядом, пока Райнер удобно устраивается, выпутываясь из под захвата одеял. - Проснулся уже совсем? - Хочу тебе приятно сделать, тут сонным ну никак. - Как быстро меняется настрой, а, козявка. - Сам козявка. Браун-Гувер правда желает не мешать, а, напротив, помочь. Он носом ведёт по шее, должно быть, немножко щекотно, и приземляется губами за ушком. Выдыхает опаляюще и лижет мягким, тёплым и очень мокрым языком вокруг кожу, ведёт вверх, мажет губами по завитку и спускается к мочке, теперь её прикусив и засосав между тонкими губами. Ладонь уже вовсю проходилась по сгибу локтя свободной руки мужа, оглаживала тонкими щекотными ласками нежную часть внутри, а глубокий и скрипучий певчий голос Бертольда лучше всего проявлялся в его негаданных стонах. Во всяком случае уши - место хитрое и мудреное, но чувствительное, что только и остаётся, что их же закрывать. Чтобы не оглохнуть. Бертольд же течёт, как сука. У него весь трепет и дрожь уходят в бедра, колятся, как разводы плотной краски на воде. Он слышит даже то, как улыбается его мужчина, как он дышит жарко, как щёлкает слюна, когда он смачивает язык на дне ротовой полости. Берт любит, когда его облизывают. Может показаться странным, а вот Райнеру было пиздец как в удовольствие ублажать Берта. Вот и сейчас, когда язык то и дело скользит по противозавиткам уха, чуть глубже, а потом оказывается на отправной точке мочки, Бертольд жалко скулит, дергается рефлекторно и дрожит. - Нравится? - Своим тихим басом Райнер томно шепчет на ушко, чуть ближе, тихо-тихо, чтобы не слишком шуметь, - Да, нравится? Умница, давай-ка, кончи мне в рот? - Бля-я-ять, - Ласково стонет Берт и шмыгает носом, он там, кажется, скоро плакать начнёт, - Райнер, милый, - Вздыхает рябью, словно воздух разом набрать не может, звук и чувство проходит где-то сзади глотки. - Да, душа моя? Ответа не следует, да и не надо. Бертольда прошибает, каждое движение языка - молот по колоколу, старт - ухо, а ощущение идёт по всем нервным окончаниям, цепляя по пути всё на свете - кончики пальцев, плечи, коленки, пятки. Внизу живота бешено колеблется лава, перекатываясь слева направо, справа налево. Райнер опять кусает мочку, ведёт зубами по дужке и завитку, ныряет в канал немного, слюнявит теплотой большую часть ушка, иногда выдыхая холодно, для контраста, но чаще всего тяжело вздыхая кипящим паром лавы живота Берта. Бертольду в груди щемит, он очень возбужден, иголочками протыкан и в дрожи своей утерян. Браун-Гувер гладит по щеке, отвлекаясь от мучений, лицо родное поворачивает теперь к себе и долгожданно целует в губы. Облизывает нижнюю, посасывает её легонько, а затем разводит мягкую щель рта языком, внутрь заводя, вылизывая рот своего мужа. Цепляясь языками, зубами, губами, что самое важное, влажно целуясь, теперь свободной рукой сжимая черную волосню у члена, достаточно для этого наросшую, гладит чувствительную кожу лобка, не мешая жадно надрачивать, указательным и средним пальцами надавливая вокруг пениса. Бертольду нравится. Он пыхтит в губы, очень жёстко себе дрочит, член сильно хлюпает, он всегда так любит, его пронизывает ощущение, ощущение пошлое, но приятное настолько, что ему становится сложно контролировать своё тело. Потому что когда дрожат ляжки, сжимаются пальцы на ногах, дыхание рвётся на мелкие лоскутки ткани, то держаться становится сложно. По нему вибрацией проходится родной голос, чешет мозговую подкорку похоть и любовь, движения руки сбиваются и теряются. Райнер же оставляет губы. Мягким, расслабленным языком медленно выныривает по верхней и лижет прямо по самой щеке, Гувер-Браун хнычет, Браун-Гувер улыбается. Райнер целует мокрый след под глазом, приземляется на большую родинку справа от носа и снова слюной проходится от неё до линии челюсти. Кусает кость, ныряет к шее, упирается в кадык и давит напряжённым языком по нему. Твёрдым кончиком ведёт до ключицы и отнимается, пожевывая язык, вырабатывая побольше слюны. Райнер молча ложится между ног мужа, Бертольд приподнимается, липкими мокрыми глазами пялится, ощущая это фантомное тепло плоти, оставшееся прохладой жидкости на лице. Браун-Гувер открывает рот и мягко прислоняется языком к сочащейся головке, давая знать, что дальше он не пойдёт, но ждёт разрядки, готовый выпить его всего. И кровь, и пот, и семя, и слезы. Бертольд же кидает голову набок, жмурится и сжимает губы в мычании, чуя, как язык хорошо ложится на головку, как самому очень приятно, как Райнер пялится на него без передышки и кладёт грубую ладонь на яйца. Именно кладёт, гладит, даже не сжимает толком, а это последняя капля, не надо Бертольда дразнить. Пока мягонький язык лениво балуется от уздечки к уретре, рука мокро дрочит, а по ногам, спине и щекам бегают мурашки, Бертольд долго и громко кончает, брызгая спермой мужу в рот, на губы и фильтрум между носом и ртом. Берт спускает в несколько струй, пачкая теперь подбородок и щеки, а Райнер всё так же гладит мошонку, целует головку члена, забирая последние капли. Облизывается, довольный горечью. Гуверу-Брауну надо сильно много времени, чтобы оправиться, отдышаться и прийти в себя. Пока Райнер бегает умыться, Берт лениво стягивает белье, нет сил одеваться, и забирается под одеяло. - Ты спишь? - Я сплю. - Я тоже сплю. Райнер весело улыбается и ныряет в постель, обнимая мужа сзади. Вот уже и спать не так хочется, однако надо, так что бородатая щека жмется к горячей смуглой спине, а её обладатель быстро засыпает под сопение рядышком с собой. Вот так хорошо. *** Райнер очухивается в холодной постели. Разлепив глаза даже не пугается неясности этого утра, ведь вот она, нога, закинута на кровать, а всё остальное тело лежит на полу в чем мать родила. Браун-Гувер усмехается и подтягивается к краю постели, любуясь на это безобразие. А Бертольд, как ни в чем не бывало, мирно спит. У него и мышца не дрогнет, лицо расслаблено, руки разбросаны по полу, нос уткнулся в скинутую вместе с собой подушку, а вторая нога отдыхает где-то под кроватью. Вот акробат, а! - Ай, дурак, опять за своё, - Лениво поднимается Райнер и садится на пол рядышком, любуясь, - Голову ж разобьешь однажды, я уже даже не просыпаюсь от твоих выкрутасов. Бертольда будят прямо как в кино - целуют в губы, щеки. Тот даже глаза открыть не успевает, но расплывается в широкой улыбке кривых зубов, получая сразу же лёгкий чмок прямо в них. - Доброе утро, ты с кровати упал. - Я не упал, я сполз, - Берт открывает один глаз и щурится, разглядывая мыльные очертания белобрысого помятого чуда, - Ну, резко сполз. Даже больно как-то. - Дурачила ты. - Нет такого слова. - А я придумал, ты сам говорил, что так можно. - А знаешь, что? - Внезапно важным тоном выдал Бертольд. - Что? - Тут и шутливо испугаться не грех. Берт кладёт ладонь на затылок мужа, тянет к себе, чтобы шепнуть на ушко. - А я люблю тебя, - Тихонько делится секретиком и тут же прикладывает палец к губам, - Только тсс! Райнер кукожится, улыбается, поджимает губы. Он кладёт ладонь у рта, как бы закрывая от лишних ушей. - А я, - Выдерживает паузу, - А я тебя тоже люблю, - И целует в висок, по-детски хихикает, - Только расскажи об этом всем, всему миру донеси! - Обязательно расскажу. И не один раз, серенады тебе под окном буду петь. Я тебя очень люблю. Доброе утро, кстати. - Доброе утро, родной. - Давай, ложись ко мне, побатоним ещё, - Рай устраивается на полу, упирается губами в щеку, обцеловывая колючку щетины, - Какие ещё тайны поведаешь, хороший мой? - А какие ты не знаешь? Они чувствовали себя друг с другом душой моложе и старше, чем кто-либо во всей вселенной. Восторг ребячества, понимание взрослого, обещания вечного - всё было. И было так, как надо, как нужно, чтобы мир стоял на своих столпах не шатаясь, как надо, чтобы небо не сокрушилось и земля не просела. В любом случае, даже если и суждено было миру пасть, то то ли ещё будет в следующем. Самым большим секретом, пожалуй, всё ещё была любовь. И сакральнее, открытее и откровеннее чувства на свете не было и вовек не будет. Но будет ещё что рассказать. - Райнер, ты не думал о том, чтобы завести второго ребёнка?