Ты против?

Тьма заволокла улицы безымянного города, сменив туман. Тьма отняла последнее — конфету в покалеченной ладони. Сгустилась, оскалилась и проглотила. Сюэ Ян цеплялся за потертый фантик глазами до последнего, не желая отдавать единственное, что еще осталось от его жизни. Но он проиграл. И это было больнее, чем отрубленная рука или меч в груди. — Тшшш, тихо, — сказала вдруг темнота, колыхнувшись. И оказалось, что у нее теплые руки и знакомый голос. Знакомый голос… голос! — Все закончилось. Тихо, не дергайся. Сейчас станет легче. Сюэ Ян открыл глаза и забыл, как дышать. Точнее, в его положении дышать вовсе не полагалось — он вроде как умер. Но через полминуты все равно сипло закашлялся от недостатка воздуха в груди. В целой, ничем не проткнутой груди, которую он сейчас царапал пальцами обеих рук, словно в попытке разорвать кожу и хоть так впустить немного жизни. Ну, а чтобы окончательно добить и без того мертвого человека, прямо на пустой пыльной улице рядом с отчаянно кашляющим босяком сидел Сяо Синчень и поддерживал того за плечи, не давая упасть. Живой, настоящий Сяо Синчень. Без белой повязки на глазах. Зрячий. — Даоджан… — тихий хрип вместо голоса не помешал Сюэ Яну пытаться снова и снова. — Даоджан… даоджан… даоджан! — Не торопись, не пытайся разговаривать, — строго велел Сяо Синчень, приподнимая босяка и поднося к его губам неизвестно откуда взявшуюся чашку с густо-зеленым зельем. — Пей. Даже если бы Сюэ Ян точно знал, что в чашке яд «тысячи часов мучений», из этих рук он бы выпил его, не колеблясь. Зеленая жидкость скользнула по языку мятной горечью, обожгла горло и растворилась в теле, отчасти смывая боль и слабость. — Даоджан… — голос вернулся, но звучал еле слышно и позорно жалобно. — Что происходит? — Все хорошо, Сюэ Ян, — повторил Сяо Синчень. — Все закончилось. Мы можем вернуться домой. — Куда?! Что?! — слова соскальзывали с восприятия, как рыбы с обледенелых камней. — Что ты… говоришь? — Дыши, — распорядился даоджан, заметив, что у его внезапного подопечного так перехватывает горло после каждого слова, что тот чуть ли не синеет от нехватки воздуха. — Сюэ Ян. Мне… нам дали еще один шанс. Мы вернемся туда, откуда все началось и попробуем заново, но только при одном условии. — Какое условие, даоджан? — заперхал босяк, имея в виду, что даже если бы у него попросили луну или сплясать голым на раскаленных углях, он согласился бы не раздумывая. — Ты не сможешь уйти от меня. И должен будешь во всем мне повиноваться. — То есть, я стану практически твоей собственностью, даоджан? Почти домашним животным? Что, не так? Слова не нравятся? Ну, по другому скажу: твоим… подчиненным? Слугой? — Сюэ Яна разобрал нервный смех. — Скорее, учеником, — покачал головой даоджан, все же поднимая босяка с земли. — Ты против? — Да ни хрена. Мне все равно, хоть скотом в хлев, лишь бы с тобой. — Гэгэ, опять? — недовольный голос раздался совсем рядом, и, скосив глаза, Сюэ Ян смог разглядеть пыльные сапоги, аккуратно, хотя и кривовато заштопанный еще слепым даоджаном подол и бамбуковый шест. — Нормальные люди заводят всякую скотину, чтоб она пользу приносила. Корову для молока, собаку для охраны, кота, чтоб мышей ловил. А с этого козла какой прок? Морока одна! Ученик нашелся. Именно появление Слепышки вдруг подействовало на Сюэ Яна, словно ведро холодной воды, выплеснутое в лицо — он в последний раз задохнулся, а потом реальность обрушилась на него со всей яростью и яркостью — гомоном базара где-то за три улицы, запахами крови, пыли и трав от одежды даоджана, теплом его руки на плече, чуть потрескавшимися губами Сяо Синченя. Ореховыми глазами в длинных ресницах, одна ресничка выпала и мешалась, даоджан моргал, морщился, а потом потер веко, испачкав лицо кровью с пальцев. И вот это стало последней каплей. Сюэ Яна качнуло, словно ветром бросило упавший с дерева лист, он вцепился в Сяо Синченя, вжался лицом в белую ткань и закричал. Это был даже не плач, это та самая тьма рвалась наружу судорогами, слезами и обрывками слов. В груди хрипело и резало — жарко, остро и больно, тело стало каменным, неспособным даже двинуться. Сюэ Ян цеплялся за даоджана судорожно скрюченными пальцами из последних сил, и все равно соскользнул в пустоту. Когда он в следующий раз пришел в себя, первое, что почувствовал — дикий ужас. Ужас от осознания — ему все приснилось. Все: юные адепты в городе И, учитель Вей, собственная смерть… а главное — живой Сяо Синчень, который держал за плечи, поил лекарством и сказал «все хорошо, пойдем домой». Ничего этого не было — сейчас он откроет глаза, как тысячу раз раньше, и будет по-прежнему: стол и свеча, гроб и солома. И пустота, в которую нельзя даже выть. Сюэ Ян отчаянно зажмурился, потому что глаза жгло так, словно их вырывали вживую, еще успел подумать, что так, наверное, чувствовали это Сун Лань и Сяо Синчень… А потом на лоб легла прохладная ладонь и кошмар потрескался, осыпался безвредными тонкими осколками. — А-Ян, открой глаза.