Освобождение

— Извините, тут занято? — Нет, но свободных мест здесь полно, так что выберите любое другое. Я не ищу знакомств, — резко ответил Эрвин, крепче сжимая в руках третий стакан виски. — А если мы уже знакомы? — Какого черта? — начал было Эрвин и поднял глаза на навязчивого парня. В одно мгновение его лицо озарила широкая улыбка, — Майк?! Это ты, боже, это правда ты? — Узнал, засранец, — рассмеялся тот, крепко обнимая Смита. — Ну чего встал то? Садись! — Так ты меня только что прогонял, тебя хрен поймешь, чертов Смит, — пока тот устраивался напротив, Эрвин смотрел на него с нескрываемым восторгом, Майк почти не изменился за те пятнадцать лет, что они не виделись — все та же светлая челка, спадающая на хитро прищуренные зеленые глаза, редкие темные усики с бородкой и высокое атлетичное тело. — Твою мать, ты вампир что ли? Или это я попал в прошлое? Ты какого хрена все такой же молодой и красивый, а? — Воу, Эрвин, полегче с подкатами, прошу тебя. Сам выглядишь херово, скрывать не буду, — пробежав взглядом по усталому лицу Смита и его мятой несвежей толстовке, ответил Майк. — Да, я, конечно, уже не тот. Жизнь потрепала, — смущенно потупился Эрвин, невольно вспоминая, с каким обожанием во взгляде Майк смотрел на него прежде. — Дай угадаю, — Захариус демонстративно принюхался, делая отсылку к своей фишке школьных времен, когда его острое обоняние могло учуять все, что угодно, — Смерть отца, развод с Мари, кража ребенка и совращение старшеклассника? — Что? Откуда… — Эрвин мгновенно побледнел, улыбка сползла с его лица, в глазах застыл стыд и смятение, — Неужели об этом писали где-то в новостях? — У меня свои источники, — подмигнул Майк, — И я здесь не случайно. Мир, конечно, тесен, но не настолько. — Что тебе надо? — настороженно спросил Смит. — Многое, Эрвин, — уклончиво ответил тот и положил руку на его запястье, осторожно вкладывая в ладонь визитку. На ней значилось: «Агент М. Захариус. ФБР» и номер телефона. — Это какая-то шутка? Мое уже закрытое дело привлекло ФБР? — вскинул брови Эрвин. — Ну не льсти себе. Не настолько ты крупная рыбка. В отличие от твоего дружка, — многозначительно улыбнулся Майк. — Шутки про рост? Это низко, Майки, — рассмеялся Эрвин. — А раньше тебе нравилось мое чувство юмора, — улыбнулся тот и погладил Смита по запястью, — И вообще, я тебе нравился, хоть ты и отрицал. — Чего ты этим добиваешься? Думаешь, напомнишь про подростковые переживания, и я мигом стану ручной крысой? — скинул его руку Эрвин. — О, у кого-то проблемы с доверием. — О каком, нахер, доверии речь? Я тебя даже не знаю, Майки. — Ты же сам сказал, что я не изменился, — пожал широкими плечами Захариус, и Эрвин вспомнил, как отчаянно хватался за них в школьной душевой, когда Майк дрочил ему своей большой сильной рукой, — Как и ты — все так же легко заводишься, — он с усмешкой бросил взгляд на едва заметно проступившую сквозь ткань брюк эрекцию Смита. — Может, просто не надо меня лапать? И пялиться на мой член. Это невежливо, — огрызнулся Эрвин. — Это да, ты всегда был вежливым, хорошим мальчиком, воспитанным и послушным. Разве такие бывают геями? — с издевкой спросил Майк. — Ты нашел меня спустя полжизни, чтобы упрекать в том, что я не выбежал к тебе на сцену и не кинулся на шею посреди школьного бала? — слишком горячо выпалил Эрвин. — Ты разбил мне сердце, все-таки. Бывает, что и всей жизни мало, чтоб от такого оправиться, не то, что половины, — печально отозвался Майк, — Скажи, тебе после меня кто-то читал стихи, пробирался в твою спальню через окно, признавался в любви на глазах у сотни человек? — Ты же сам знаешь, что нет. Такое не повторяется. — Знаю. И знаю, что хоть тогда ты выбрал продолжать прятаться, а я — жить открыто, мне все равно не встретился человек, с которым было бы так, как с тобой. Это безумно глупо и сентиментально, но я часто думал о том, как могла бы сложиться жизнь, согласись ты быть со мной, — голос Майка звучал ужасно интимно и нежно, он говорил вещи, от которых у Эрвина замирало сердце. Если бы Смит закрыл глаза, ему показалось бы, что им снова по семнадцать, они все так же до безумия влюблены, и до катастрофы, которой окажется эта чертова взрослая жизнь, еще очень, очень далеко. — Зачем ты говоришь это сейчас? — преодолевая мгновение слабости, тихо спросил Эрвин. — Просто чтобы ты знал, — грустно улыбнулся Майк, — Это не манипуляция, Смитти. Аккерман здорово над тобой поработал. Ты стал таким дерганным, везде ищешь подвох. — А вот и истинная причина нашей встречи, — презрительно хмыкнул Эрвин, едва уняв дрожь, пробежавшую по телу при звуке знакомой фамилии. — Хорошо, если ты хочешь прямо, то мне это самому по душе, ты знаешь. Не люблю и не умею хитрить. Дело в том, что мы давно ведем пристальное наблюдение за преступной сетью, во главе которой стоит Кенни. Пока что мы не располагаем всей необходимой информацией для того, чтоб прижать их, но сейчас в расследовании наступил переломный момент, у нас есть все основания полагать, что твой возлюбленный сместил дядюшку с руководящей позиции и вот-вот выведет свою организацию на новый уровень. Если сейчас он убирает тех, кто ему мешает, по одиночке, то вскоре, если его схема сработает, он сможет стать реальной угрозой национальной безопасности. И нам нужна твоя помощь, как приближенного к нему человека. — Боже мой, Майки! — на весь полупустой бар расхохотался Эрвин, — Ты вообще о чем? Разве ты не в курсе, что Леви — вчерашний школьник? Ты хоть что-то про него знаешь? То, что он, возможно, как-то участвует в деятельности своего дяди, совершенно не значит, что он восходящая звезда мира преступности! — Мне всегда нравился твой смех, — ласково ответил Майк на его издевки, — И я бы хотел, чтобы ты посмеялся побольше. Но боюсь, времени у нас в обрез. Ты спрашивал, знаю ли я что-то про Леви. А много ли про него знаешь ты? Что тебе известно про его участие в деле Марко Ботта? Про то, было ли это в самом деле самоубийство и нетрадиционная ли ориентация стала его причиной, или же совсем наоборот? Про убийство мистера Шадиса и про то, насколько насильственной была их с Аккерманом связь, а также кто выступал ее инициатором? Наконец, про активное содействие Леви твоему аресту и изъятию у тебя дочери. Много тебе известно, Эрвин? — Хистория не была моей дочерью, — едва слышно пробормотал Смит. — Это тоже интересный момент, спасибо, что напомнил. Ты, наверное, точно знаешь, что экспертиза не была подделана? Такого ведь не может быть, правда? — вкрадчиво спросил Майк и придвинулся к Эрвину ближе. Тот неотрывно смотрел на него своими бездонными глазами, в которых стоял страх и непонимание, — Смитти, послушай, ты же знаешь, что я не умею врать и притворяться. Я готов предоставить тебе все факты. Ты подумай об этом и набери меня. У тебя еще есть шанс на честную жизнь. Есть шанс на общение с дочерью, — он наклонился и шепнул ему в самое ухо, — Шанс есть и у нас. Я слышу твой запах, ты же знаешь. Ты тоже не забыл меня. — Эрвин! — раздался резкий оклик, от которого Смита будто окатило ледяной водой. Он отпрянул от Майка и спрятал визитку в карман толстовки, — Какого хуя ты шепчешься тут с каким-то мужиком? — ничуть не стесняясь устремленных на них взглядов, громко спросил Леви. Он стоял перед Эрвином в своем черном бадлоне и темных брюках, с выражением убийственной ярости на бледном лице, сжимая кулаки и всем своим видом излучая угрозу. Майк встал и сделал шаг ему навстречу, вынуждая Леви поднять голову, чтоб взглянуть ему в лицо, так как тот был почти два метра ростом. Он молча поправил воротник своего длинного бежевого плаща и, не сказав ни слова, вышел из бара. — Что это было? Что это, блять, такое было? — дрожа от злости, прошипел Леви, бросаясь к Эрвину и хватая его за ворот толстовки. — Прошу, успокойся. Давай без сцен. Это был просто мужик, я его не знаю. Без понятия, что он хотел, наверное, он какой-то извращенец, — глядя прямо в серые глаза Леви и не меняясь в лице, солгал Смит. Взял Аккермана за руку и потянул на выход из бара, оставив на барной стойке смятую купюру и недопитый виски. До гостиницы они дошли, не сказав друг другу ни слова. Но стоило им зайти в номер, Леви резко развернулся и, дернув Эрвина за толстовку, чтобы тот наклонился, отвесил ему хлесткую сильную пощечину. Смит охнул больше от неожиданности, чем от боли, и осел на пол. — А скажи-ка мне тогда, дорогой мой Эрвин, почему же у тебя на незнакомого мужика колом стоит, — и он ловко запрыгнул на Смита, острым коленом прижав все еще твердый член. Эрвин вскрикнул, попытался столкнуть с себя Леви, но тот влепил ему вторую пощечину, надавил сильнее коленом на пах и обманчиво бесстрастным голосом проговорил, — Руки убрал. И на вопрос ответил быстро. Кто это был? — Эрвин замотал головой, приоткрыл занемевшие губы — второй удар пришелся не только по щеке, но и по рту. Леви замахнулся в третий раз, — Еще раз услышу хуйню про незнакомца, разобью тебе рот в кровь. — Это был Майк. Мой одноклассник, — сдался Эрвин. И, хотя он сказал правду, третий удар, более сильный, чем предыдущие, все равно хлестнул его по лицу. За ним еще, еще и еще, пока по подбородку не побежали струйки крови. Когда удары прекратились, Эрвин открыл глаза и увидел прямо перед собой лицо Леви, с хищным оскалом застывшее в сантиметре от него. Казалось, тот сейчас вопьется в него зубами и разорвет в клочья, как дикий зверь. Но вместо этого он высунул острый язык и ласковыми движениями принялся слизывать кровь с разбитых губ и подбородка. — Хорошо, хорошо, ты сказал мне правду, умница, — зашептал он в окровавленный рот Эрвина, глядя горящими глазами в его испуганное лицо, — А теперь слушай внимательно, лживая ты потаскуха. Мне похуй, насколько охуительно сильным, накаченным и высоким будет этот ебаный Майк или любой другой кобель, от которого у тебя с члена закапает. Я прирежу его. И прирежу кого угодно, если только кто-то подойдет к тебе так близко, как этот пидор. Ты мой, понятно тебе? Только мой, ничей больше. Пусть они пообещают тебе все, что угодно, ни с кем тебе не будет так хорошо, как со мной. Никто не будет любить тебя так, как я, — и, внезапно сорвавшись с угрожающего шепота на исступленный стон, он всем телом прижался к замершему от страха Эрвину, повалил его на спину, стал с отчаянной нежностью покрывать поцелуями его лицо, дрожащими руками блуждать по телу, задирая толстовку и забираясь ладонью в штаны. Его движения были такими мягкими, ласкающими и плавными, а стоны такими тихими и чувственными, что Эрвин потерялся в этих ощущениях, отдался им полностью, мгновенно позабыв и про побои, и про угрозы. Он лишь хотел прижаться крепче к своему маленькому, беззащитному мальчику, любящему его так горячо и нежно. Он перевернул Леви на спину, стянул с него брюки и трусы, раздвинул бледные худые ноги, погладил внутреннюю сторону бедра и обхватил ртом член вместе с мошонкой, языком поласкал поджавшиеся яички, выпустил их и плотнее обхватил член, с силой засасывая его влажным ртом. Отпустил его, резко разжав губы и, раздвинув пальцами ягодицы, принялся вылизывать сжимающуюся задницу. Затем приподнялся на руках, широко облизнул свою ладонь, прошелся ей по собственному твердому члену и стал медленно входить в Леви, ложась ему на грудь и целуя разбитым губами его горячие сухие губы. Оказавшись внутри, начал чувственные плавные движения, стараясь быть особенно нежным и осторожным. Леви застонал, выгнулся ему навстречу, обхватил ногами за талию. Руками зарылся во взъерошенные светлые волосы, притянул его к себе, стал быстрее насаживаться на член и протяжно стонать в ухо: — Эрвин, ах, Эрвин, любимый мой, единственный, ты только мой, слышишь? Никому, никому не отдам тебя никогда, ни за что на свете. Я умру без тебя, ты нужен мне, так нужен. Пожалуйста, не оставляй меня, не бросай меня, не предавай меня, ты все, что у меня есть, только ты, Господи, да, как же мне хорошо с тобой! — он всхлипывал и двигался резче, шептал сбивчиво и страстно, сжимал Смита так сильно, словно пытался слиться с ним воедино. — Леви, я клянусь тебе, мне никто, никто не нужен, кроме тебя. Я твой, боже, только твой, никогда не буду ничьим больше. Для меня не существует никого, кроме тебя, мальчик мой милый, родной мой, маленький. Не бойся ничего, любимый, я с тобой, на тебе, в тебе прямо сейчас, чувствуешь? Да, да, да, как хорошо, ах, Леви, я с тобой с ума сойду, — сгребая хрупкое тело в охапку, он крепко держал его за прогнувшуюся поясницу, толкался яростно и грубо, чувствуя, как вокруг него жадно сжимаются плотные мышцы, второй рукой с силой лаская дрожащий мокрый член Леви, — Давай, мой сладкий, давай, хороший мой, кончи со мной, мне так нравится кончать с тобой вместе, да, да, еще, — он перестал слышать себя из-за громкого крика Леви, изливавшегося ему в руку, и из-за собственного оглушительного оргазма, после которого силы тут же оставили его и он упал взмокшей головой на худое плечо, не выходя из мальчика, отпустил его член и с наслаждением слизал с ладони оставшееся на ней семя. — Ты простишь меня? — тихо спросил Леви, касаясь кончиками пальцев синяков, проступивших на щеках Эрвина и кровящих трещин на его припухших губах. — Прощу. Всегда и за все, абсолютно за что угодно. Я люблю тебя. Я твой. И ты можешь поступать со мной как захочешь. Избей меня хоть до смерти, я даже хочу этого, хочу умереть от твоей руки. — А этот Майк? Я знаю, он хочет тебя. Ты хочешь его? — Я хочу только тебя. Всегда хотел и буду хотеть одного тебя. Я в целом мире верю одному тебе, и кроме твоей любви, мне не нужно больше ничего на всем свете. — Но я делаю тебе больно. Все эти два месяца, что мы в Чикаго, ты пьешь каждый день. Из номера выходишь только в бар. И я нашел целую банку снотворного, которое ты прячешь. Тебе со мной плохо, ты хочешь бросить меня, хочешь оставить меня здесь одного, — Леви обвил Эрвина руками и ногами, прижимая к себе до хруста костей, до исступленной судороги. — Ты делаешь мне больно, и это приятно. Мне с тобой плохо, но от того безумно хорошо. Я хочу жить с тобой вечно и умереть немедленно. Я не знаю, что со мной. Кто я, зачем, для чего существую. Ты разрушил меня и создал заново. Освободил от прошлого и привязал к себе намертво. Это невыносимо, Леви, у меня ничего не осталось от меня. Только выжигающая до тла любовь к тебе, только желание никогда не выходить из тебя, не выпускать тебя из моих объятий, не отрываться от твоих горячих губ. Я весь теперь — одна сплошная неутолимая жажда. Мне никогда не обрести покой. — Эрвин, мне страшно. Твои слова пугают меня, — дрогнувшим голосом жалобно сказал Леви. — Прости меня, мой маленький, — закрывая глаза, выдохнул Эрвин. Глубокой ночью, когда Леви уже крепко спал в большой чистой кровати, Смит открыл окно, достал из кармана толстовки помятую визитку, прикоснулся губами к напечатанному на ней имени и, разорвав ее на мелкие кусочки, развеял их по ветру. Вернулся в постель и свернулся клубком у ног Леви. Увидел, как в кромешной тьме лучом маяка загорелся экран телефона. Потянулся за ним, часто моргая, чтоб привыкнуть к свету, и прочитал сообщение, отправленное с незнакомого номера: «На случай, если потеряешь визитку. Не теряй меня. Майк».