Освобождение

— Мистер Смит, ну это уже не серьезно! У вас, конечно, есть право хранить молчание, но я все-таки ваш адвокат, — пожурила Эрвина совсем молоденькая светловолосая девушка, представившаяся как Петра Рал, — Мы с вами две недели регулярно встречаемся, а я от вас за это время услышала всего одну фразу. И то, вашу просьбу выполнить не удастся, уж извините. Юный мистер Аккерман, как выяснилось, уже покинул город, — развела руками Петра, — Но для вас это к лучшему, честное слово. Не знаю уж, о чем вы собирались с ним говорить, но эта ваша, гхм, связь, — девушка покраснела, — компрометирует вас и вредит вашей репутации, — Эрвин усмехнулся, — Зря смеетесь, мистер Смит. Вопреки моим ожиданиям, дела ваши не так уж и плохи. О вас положительно отзываются и ваши местные коллеги, и предыдущий работодатель, мистер Род Райс, в пансионе которого вы преподавали те три года, что жили в Мексике. Все считают вас хорошим, порядочным человеком. Мистер Бернер дал показания, что та сцена в школьном туалете, — Петра вновь смутилась, — в день вашего задержания не несла сексуального характера и была истолкована остальными свидетелями неверно. Прошу вас, мистер Смит, давайте наконец сотрудничать. С учетом того, что вы совершили похищение Хистории спустя всего полгода после трагической гибели вашего отца, мы могли бы добиться для вас минимального срока, доказав, что вы были не в себе, действовали в состоянии аффекта. Ну чего качаете головой, может, наоборот, хотите, чтобы вас посадили на подольше? Исходя из вашего психологического портрета, вы склонны к поиску справедливости и наверняка сами желаете понести наказание за свои действия. Однако, мистер Смит, кроме похищения девочки и подделки документов, ничего ужасного вы не сделали, экспертизы доказали это. Девочка в отличном физическом состоянии, вы хорошо заботились о ее здоровье. В умственном же развитии Хистория и вовсе превосходит сверстников, что характеризует вас как талантливого воспитателя. Наконец, самое главное, медицинское и психиатрическое обследование показали, что никаких моральных и физических травм вы ей не нанесли. И отсутствие в вашем похищении сексуального мотива очевидно. — Вы считали, я насиловал бы собственную дочь? — глухо отозвался Эрвин, зажмурившись и потирая переносицу. — Мистер Смит, но Хистория же не ваша дочь. Что? Неужели вы все эти годы считали иначе? И даже ДНК- теста не сделали, настолько были уверены? Вот результаты экспертизы, вы не являетесь отцом этого ребенка… — Девушка продолжала что-то говорить, но Эрвин уже не слышал ее слов, полностью погрузившись в изучение предложенного ему документа. Вероятность отцовства исключена. Он перечитывал эту фразу снова и снова, пока Петра не отобрала у него файл и не попросила охрану вывести подозреваемого, все равно от него ничего не добьешься. Оказавшись в своей камере, Эрвин сел на скрипучую койку и закрыл глаза. Мысленно он вернулся в тот день, шесть лет назад, когда пришел домой и застал там ожидавшую его Мари. Ему сразу показалось это странным — последнее время они все чаще избегали друг друга, даже дома стараясь поменьше пересекаться. — Что-то случилось? — спросил Смит, внимательно вглядываясь в напряженное лицо жены. — Случилось. Я беременна, — ее ответ буквально оглушил Эрвина. Он не мог в это поверить. Беременна. После трех лет безуспешных попыток, медицинских обследований, врачебных манипуляций и истерик Мари, которой все это осточертело. Он так отчаянно ждал этих слов все это время, так мечтал исправить их отношения и обрадовать отца, грезившего внуками, что сейчас должен был просиять от счастья. Но вместо этого внутри была гулкая пустота и понимание того, что ему совершенно не нужен ни этот ребенок, ни этот брак. — Как, мы же… Это после годовщины? Я же тогда так и не… — он попытался оформить спутанные мысли во что-то связное, но Мари прервала его. — Господи, Эрвин, ты серьезно? Так добивался этого все последние годы, измотал мне все нервы, попросту разрушил наш брак, а теперь мямлишь что-то про то, что такого не может быть? Боже, как же ты жалок. К счастью, ребенок не от тебя, — с отвращением сказала она. — Вот как? Ты мне изменяешь? — спросил Смит, не понимая, почему чувствует облегчение, а не обиду и горечь. — А что ты называешь изменой? Секс с другим человеком? А если я только с другим человеком и сплю, это как, считается? С таким, который хочет меня, представляешь? У которого встает при одном взгляде на меня, и не надо устраивать танцы с бубнами ради нескольких минут в полной, абсолютной проклятой тишине! — Не опускайся до этого, Мари. Не расписывай в подробностях, как тебя имеет твой любовник. А унижений по поводу собственного бессилия я уже наслушался достаточно, — холодно ответил он. Этот разговор утомлял, — Ты хочешь развод? Я дам. — Конечно, дашь, куда же ты денешься. Не могу поверить, и на это убожество я десять лет жизни убила! Даже не спросишь, кто же увел у тебя жену? Кто смог дать мне то, чего не можешь ты? От кого у меня с первого же раза получилось зачать ребенка? — подойдя вплотную к Эрвину, она заглянула ему в лицо, надеясь разглядеть на нем хоть тень эмоции. — Мне все равно, Мари. И ты сама это знаешь. — Правда? А я все же скажу. Мой любовник — Найл Док, твой лучший друг, на которого ты облизывался с университетских времен. Что, неожиданно? Если уж тебе наплевать на то, с кем сплю я, может, сможешь приревновать хотя бы его ко мне? — издевательски рассмеялась она, заметив, как поднялись брови Эрвина. — Ты бы знала, как меня достали эти вечные намеки на мою несуществующую гомосексуальность, — быстро оправившись от шока, вздохнул он, — Совет вам да любовь, будьте счастливы, — и, собрав свои вещи под крики Мари о том, какая он сволочь, идиот и импотент, Эрвин просто ушел, а после встретил ее лишь однажды, на бракоразводном процессе. Она явно специально надела обтягивающее платье, чтоб подчеркнуть округлившийся живот, и, попрощавшись после окончания, села в машину к Найлу, встретившему ее у выхода и даже не взглянувшего на Эрвина. И вот это действительно было обидно. Смит считал Найла своим близким другом, доверял ему и точно не давал повода для плохого отношения к себе. Однако, Найл предал его, отказался от него, и даже ничего не объяснил. Отметив развод, хорошенько напившись в ближайшем баре, он в тот же день перестал об этом думать, будто и вовсе забыл, что был женат. А вспомнил, когда летел в Бостон, к отцу. С момента развода тогда прошло уже больше полугода. Наверняка Мари уже родила, но Эрвин об этом совершенно не беспокоился, ведь его это не касалось. В любом случае, отцу он до сих пор ничего не сказал, откладывая разговор до момента личной встречи. И вот до нее оставалась пара часов, а он не знал, что говорить, как объяснить отцу, что не только так и не смог подарить ему внуков, но и не сумел сохранить свой брак, факт которого так радовал отца. — Папа, привет! — как мальчишка, кинулся ему на шею Эрвин, едва завидя в зале аэропорта знакомую высокую фигуру в длинном сером пальто, — Я же говорил, что сам доеду, зачем встречаешь? — Я просто соскучился, — улыбнулся отец, — Да и ты каждый раз так радуешься, будто не ожидаешь меня увидеть, — Эрвин смутился, потому что тот был прав. — Давай тогда хотя бы я поведу, ты же устал, пока сюда добирался, — отец кивнул, и они пошли к машине. В пути непринужденно болтали о делах, новостях, работе. Эрвин чувствовал все нарастающее напряжение, так как знал, что скоро отец поднимет щекотливую тему. — Ладно, сын, ты мне вот что скажи, когда я уже стану дедом? — ощутив его тяжелую ладонь на своем плече, Эрвин на секунду закрыл глаза и собрался с силами. — Боюсь, что никогда, пап. Прости. Мари забеременела от другого человека, и мы развелись. Она уже вышла замуж снова, — выпалил он, надеясь, что чем быстрее он во всем признается, тем раньше они закончат это обсуждать. — Что? Как? Когда? И за кого, черт возьми? — опешил отец и резко убрал руку с его плеча. — Развелись полгода назад, дату ее второго замужества я не знаю. А новый ее супруг — Найл Док, такие дела, — уставившись на слабо освещенную дорогу, ответил он. — Какого черта, Эрвин? Лучший друг увел у тебя жену, а ты ничего не сделал? И даже мне не сказал! Вот каким человеком я тебя воспитал… Хорошо, что мама этого не видит. И для нее ты навсегда останешься хорошим мальчиком, милым малышом, обещающим вырасти настоящим мужчиной. Больно видеть, что выросло вот это. Боже, как я в тебе разочарован. Как ты позволил этому случиться? Почему не смог дать Мари то, что ей было так необходимо, то, что пришлось взять у твоего друга? — Ты хочешь узнать ответы или просто унизить меня еще сильнее? — судорожно сжав руль, спросил он, стараясь контролировать дрогнувший голос. — Мне и целой жизни не хватит, чтоб унизить тебя сильнее, чем ты сам унижаешь себя. Как был посмешищем в семнадцать лет, так и остался до сих пор. Как же я не углядел за тобой, сам не понимаю. Был же нормальным здоровым парнем, спортом занимался, книжки читал. Но стоило появиться этому Захариусу, и все, пропал мой мальчик. — Папа, прошу! Не надо опять про Майка! Я же говорил, у нас ничего не было, — отчаянно выкрикнул Эрвин все же сорвавшимся голосом. — Ну давай, разревись опять как девчонка из-за этого чертового гомосека. Как рыдал тогда неделями, после его извращенского признания на школьном балу. И еще ведь хватало наглости врать мне в лицо, что он тебе просто друг. Черт, это я во всем виноват, надо было заметить его сразу. Такие, как он, портят нормальных парней в момент. Мне теперь всю жизнь мучиться с тобой таким. Потерять достойную жену, не дать ей родить от себя ребенка — какая же это ошибка, Эрвин. Хотя, постой, она же забеременела, когда еще была с тобой? Почему ты думаешь, что это не твой ребенок? — Она так сказала, — пробормотал тот, отвернувшись, чтобы отец не увидел его слез. — И ты поверил? Не стал ничего делать, чтоб вернуть ее? Я уверен, Эрвин, это обязан быть твой ребенок! Должен же ты хоть на что-то сгодиться, в конце концов… Стой, осторожно, стой! А дальше — только непонимание произошедшего, кровь, боль, крики и последние слова отца: «Не оставляй своего ребенка». После — месяцы сплошной бесконечной пустоты, кромешная тьма. Пока Эрвин случайно не наткнулся на фото Мари в социальной сети. У нее на руках был ребенок, девочка с точно такими же светлыми волосами и большими голубыми глазами, как у него самого. И тогда в его сознании что-то щелкнуло, и не осталось ни капли сомнения в правоте отца. Он был убежден на сто, двести, тысячу процентов что эта девочка на фото — его дочь. План появился быстро, так быстро, что Смит даже стал подозревать у себя психическое расстройство. Им овладело маниакальное желание выполнить волю отца и во что бы то ни стало заполучить этого ребенка, стать достойным родителем. Он решил, что наилучшим выходом будет на время уехать из страны, и занялся поисками подходящей работы. Нашел вакансию учителя истории в небольшом частном пансионе, расположенном в Мексике, и связался с мистером Родом Райсом, его владельцем. Имея опыт и рекомендации, без проблем получил эту работу, сообщил всем знакомым, что переезжает, и пару месяцев готовил все для новой жизни на новом месте. Разыскал нужных людей, сделал документы и вернулся в Штаты, где все это время надежный человек досконально изучал быт семьи Доков. Зная, что по будням с девочкой каждый день в парке гуляет няня, которая имеет привычку мирно дремать, сидя на тенистой скамейке, он улучил момент и выкрал ребенка. Сел в ожидавшую его машину и отправился в аэропорт. В тот же день они покинули Америку. Как он жил дальше, и сам сейчас не мог бы ответить. Дочь привыкла к нему сразу, будто он был с ней с самого рождения. Имя Хистория ему казалось неуместным и странным, так что он дал ей новое — Криста. Работать у Райса ему нравилось, а с девочкой ему очень помогала хозяйская дочь, Фрида. Моральные терзания не сильно омрачали жизнь Эрвина. У него было ощущение, что исполнение воли отца является достойной целью, ради которой можно закрыть глаза на несколько сомнительных поступков. И, наверное, он был готов до совершеннолетия дочери жить в том пансионе, выполнять свою работу и растить Кристу счастливой, жизнерадостной девочкой. Но спустя три года произошло событие, выбившее его из колеи, разрушившее видимое спокойствие мира, в котором он жил. Дочь Райса, Фриду, похитили, желая получить выкуп, но, видимо, что-то пошло не по плану, и в итоге девушка погибла. Все в пансионе были потрясены, но для Эрвина это стало особенно болезненным ударом — он стал испытывать постоянный страх за жизнь и здоровье дочери, и в итоге решил вернуться в США, обосновавшись в каком-нибудь захолустье, где жизнь будет тихой и мирной, где будет безопасно. Так он и оказался в этом месте. И вот сейчас, спустя пять лет с той роковой аварии, он сидел на тюремной койке, ожидая суда за похищение девочки, которая даже не была его дочерью. При трезвом взгляде на события тех лет, Эрвин ясно увидел, насколько бредовым и нездоровым было решение украсть у Мари ребенка только потому, что он был на него похож и потому, что отец был уверен в их родстве. Господи Боже, Смит нанес Хистории травму на всю жизнь и превратил для Доков в кромешный ад те четыре года, что они искали дочь. И хотя он знал, что за это время у них родилось еще двое детей, это нисколько не меняло ситуации. Осознание масштаба катастрофы, произошедшей по его вине, раздавило Эрвина, практически уничтожило его. Не в силах больше бороться и сопротивляться, он лег на скрипучую жесткую койку и впал в оцепенение. Петра приходила еще, так же, как и следователи, Мари с Найлом и Ханджи с Моблитом. Эрвин ни на что и ни на кого не реагировал, находясь постоянно в полузабытьи, почти не понимая, где находится, кто все эти люди и что им нужно. Пока однажды несколько охранников не вошли к нему и не отпинали хорошенько, приведя в чувство с помощью физической боли. За что били и чего хотели, правда, Эрвин так и не понял. Но потом его поставили на ноги, вытерли мокрым полотенцем кровь с разбитого лица и прошипели с ненавистью и бессильной злобой: «С вещами на выход, мистер Эрвин Смит, ублюдок конченный. Передавай привет Кенни, и чтоб он сдох, говна кусок». Решетку его камеры открыли, его вывели в длинный коридор и провели мимо других полицейских, плюющих себе под ноги и посылающих ему вслед проклятья. На выходе из участка сняли наручники и грубым толчком пнули за дверь. Он впервые за долгое время оказался на свежем воздухе и даже зашатался от непривычного ощущения простора. Прикрыл глаза от слепящего солнечного света, бьющего в глаза, и увидел, как к нему навстречу несется маленькая темная фигурка. — Эрвин! Эрвин! — донеслось до него будто откуда-то издалека, и через мгновение он оказался в теплых крепких объятиях. — Леви, это правда ты? — спросил он потеряно и глухо, так, что собственный голос показался ему незнакомым. — Конечно, я, глупенький, кто же еще! — засмеялся мальчик, поднимаясь на носочки и осторожно целуя его исхудалое побитое лицо. — Но ты же уехал, — произнес Смит, с трудом шевеля губами. — Ты что же, думал, я бросил тебя? Родной мой, я всего лишь уладил кое-что, вот и все. Я бы никогда не оставил тебя, — улыбаясь и ласково гладя Эрвина по склоненной голове, ответил Леви, — Ну пойдем скорее, нечего тут торчать, — он тихонько взял его под руку и увлек за собой, к черному внедорожнику, стоявшему на противоположной стороне улицы. — Тьфу ты, блять, чертовы педики, — слышалось со стороны участка. Видимо, полицейские вышли покурить и наткнулись на отвратительную для них картину, — Так вот чего этого ебаного извращенца выпустили, с ним же щенок Кенни. Ну, подсуетился Смит, пидор смазливый. Нашел под кого лечь, чтоб за свои дела не отвечать. И как таких земля носит. Леви аккуратно усадил Эрвина на заднее сиденье и сам сел рядом, прижавшись к его поникшему плечу своей щекой. Машина тронулась. — Постой, а как же суд, приговор, все это? — внезапно вспомнил Смит. — Ничего не будет, дело закрыто, — довольно отозвался Леви. — Но как же так? Меня же должны посадить в тюрьму… — будто сомневаясь в реальности происходящего, пробормотал Эрвин. — Не посадят. Никто тебя больше не тронет. Никогда, — мальчик подвинулся еще ближе, крепче взяв за руку. — Леви, что ты сделал? — пораженный страшной догадкой, спросил Эрвин. — Все, что было необходимо. Все — для твоего освобождения, — прошептал тот, наклонившись к самому его уху.

* * *

Смит лежал на узкой чистой постели в аскетичной комнате Леви, где не было ничего, кроме комода, кровати, стула и стола, на котором лежала одна-единственная книга, подарок Эрвина. Он уже был вымыт и переодет, но все равно не мог перестать чувствовать себя так, будто находится в тюремной камере. Хотелось спать, но сон был прерывистый, тяжелый, больше напоминавший бред. Сквозь пелену мучительной бессознательности ему мерещились голоса, звучавшие где-то в отдалении. Один голос был низкий и хриплый, второй — смутно знакомый, холодный и негромкий. — Ну что, племянничек, выпьем за встречу? — А смысл? Ни ты, ни я не пьянеем. — Ох ты ж блять, какой ты у нас теперь стал осмысленный. — Давай без хуйни. Что по делу? — В Вашингтоне сработал идеально. Чисто, быстро, талантливо. Так и не скажешь, что первая большая работа. Разделал Тайбера как надо. — Мне кажется, или я слышу от тебя похвалу, Кенни? — Могу отвесить пиздюлей для равновесия. Тебе так привычней будет. Так вот, следующий Закклай. Чикаго, через два дня. Там надо медленней, это займет несколько месяцев. — Билеты взял? — Взял один. В ту сторону. — Мне нужно два. — Эй, ты совсем ебу дал, потащишь его с собой, как комнатную собачонку? Размерчик не великоват? — раздался громкий хохот. — Мне нужно два, — повторил второй ледяным тоном. — Слушай сюда, крысеныш. Я так понимаю, тебе его елдой совсем мозг отшибло, но в работу свои потрахушки не вмешивай. Я сказал, летишь один, — раздался удар кулака по столу. — Я его не оставлю. — Да твою мать, ты его вообще видел? Краше в гроб кладут. Парень завтрашний суицидник, я таких знаю. Ты перестарался, щенок. Я думал раньше, ты как мать — помешался на мужике и потому положил хер на свои принципы и приполз ко мне, обещая выполнить любую работу. Но теперь вижу — ты копия папашки, уничтожаешь всех, к кому прикасаешься. Даже жаль парня, что вляпался в такого, как ты. И жаль, что нет у него брата, который бы тебя по стенке размазал. — Ебало завали, сраный ублюдок. Размазал он, блять, по стенке. Только хули так поздно то, Кенни? Чего не вмешался раньше, раз все знал? Да просто насрать тебе было и на меня, и на мать, — послышалось яростно шипение, — Иди на хуй, понял? Я не такой, как он. Я не заставлю его торговать собой, не подсажу на наркоту. Я люблю его. — Да ты сам хуже наркоты, крысеныш. Выжрал его так, что и торговать нечем. Заебись любовь у тебя. Мне вот интересно, а не поведись он на тебя, сделал бы с ним то же, что с пацаном? Наверняка. И знаешь, тот еще легко отделался. Лучше уж побыстрей отъехать, чем так, как этот сейчас — хоть завтра в петлю. Есть все же какие-то границы, похотливый ты выродок. У него же был ребенок. — Я его ребенок! — второй сорвался на крик, — Он любит меня, несмотря ни на что любит. И все мне простит, и не бросит никогда. Тебе, мрази подзаборной, такое и не представить. Так что иди-ка ты на хуй со своими пророчествами! — Как-то грубо ты с боссом разговариваешь, уебок, — раздался звук толчка, пинка, еще одного, тихий хрип и скрежет зубов, — Забыл, что ли, кто ты? Я б попросил тренера Шадиса напомнить, но ты ж его пришил, как маньячина. Только сути это не меняет. Ты все та же шлюшья дырка, которую, видать, этот парень поимел как следует, приласкал немного, и теперь она думает, что может быть нужна для чего-то еще. Ничей ты не ребенок, погань гнилая, и никакой любви для таких, как ты, нет и быть не может. А теперь встал и съебал отсюда. В Чикаго летишь один. — Без него не полечу, — упрямо повторил второй голос. Раздались звуки ударов и борьбы. — Ладно, ладно, хуй с тобой, пидор мелкий, — отчаянно прохрипел первый. И голоса исчезли.