You are the angel that I couldn't kill

Что, если всё-таки рискнуть и обратиться за помощью к собственной причуде? В конце концов, кто ещё ему поможет, если не он сам? Он же действительно мог, он мог сделать всё, что угодно. И будь что будет. Эти мысли буквально преследовали Шинсо повсюду, каждую секунду каждого дня — он механически учился, механически занимался, тренировался — и думал об этом. Хитоши начал избегать Мидорию, тот с обиженной физиономией смотрел на него с другого конца коридора и явно ничего не понимал. Прошедшая недавно тренировка была нормальной, обычной и довольно продуктивной для обоих, если их уровень продуктивности вообще можно ставить в один ряд. Неужели, он чем-то обидел Шинсо-куна? Тот избегал его, Деку, уже почти неделю, тренируясь и отдыхая исключительно самостоятельно, да и кроме него, вроде, ни с кем не общался. Деку даже пробовал спросить у Тодороки-куна — так как спросить у самого Шинсо возможности не было, тот сразу сбегал при виде Мидории — как он считает, что это произошло с их другом. Тодороки совсем не помог: он удивился тому, что оказывается, Шинсо всё это время был его другом, просто они оба об этом почему-то не знали. В конечном итоге, Изуку пришлось обратиться за помощью к одноклассникам Хитоши, но и те пожали плечами — Шинсо с ними не общался. Сам же Шинсо находился в своей комнате и был очень, очень занят — он думал: взвешивал все "за" и "против", все плюсы и минусы. Последнего набиралось существенно больше, но воспалённый мозг, казалось, стал одержим этой безумной идеей — подчинить себе Мидорию. На самом деле, не то чтобы у него действительно был шанс это провернуть без крайне печальных для себя последствий, но, кажется, Шинсо был готов рискнуть. Тут стоить сделать паузу, чтобы понять, как же работает причуда Хитоши. Важно знать, что он не может заставить человека сказать что-либо или даже ответить на вопрос. Сам Хитоши предполагал, что это было невозможно в силу перехвата контроля над разумом другим человеком — попавший под причуду вряд ли мог соображать в достаточной мере, чтобы говорить, что велено. Однако же, если Шинсо, условно, напишет что-то на бумаге и велит это произнести — тело автоматически послушается. Правда, он не был уверен в успехе данного метода, потому что без определенной разумности, вряд ли человек сможет воспроизвести написанное без ошибок, заиканий и прочих неприятностей. — Несмотря на это, я пока не буду отметать этот вариант, — бормочет, будто переняв привычку у Мидории, Хитоши, — он пока имеет место быть. Надо сказать, что Шинсо не был в восторге от собственной идеи, но измученное безнадёжной влюблённостью сердце, казалось, просто не оставляло ему выбора. Мидория постоянно был рядом с самого Спортивного Фестиваля, проник в его жизнь, в его мир, залез под самую кожу. Пленил его своими надёжными руками, изумрудными глазами, яркой улыбкой и самыми любимыми на свете веснушками. Его упорство, целеустремленность и даже упрямство, сила воли и мощь тела — всё это заслуживало по меньшей мере оды в свою честь. Но в то же время, Хитоши восхищала доброта Изуку, искренняя забота о близких, открытость, детская наивность и непосредственность, невероятный ум и способности к аналитике, готовность радоваться успехам каждого человека. Даже его тактильность, которая сводила Шинсо с ума — она восхищала тоже. Шинсо любил его и осознавал это так же чётко как свою причуду, потребность в питании, бесячесть Тодороки и прочие очевидные вещи. Хитоши любил Изуку, и это было самым прекрасным чувством в его жизни, но это же чувство разбирало его бедное сердце на атомы. И с этим определённо надо было что-то делать. Поэтому Шинсо думал. Он не был уверен в своих силах. Хватит ли у него сил сдержаться и не натворить дел? Хватит ли смелости рискнуть? Поэтому Шинсо боялся. Боялся ужасно, почти панически. Самым важным вопросом для него сейчас было одно: что делать? Рефлексия, честно говоря, была длительной и бесполезной. Он так ни к чему и не пришёл, кроме вывода о том, что он сам мудак. Это уже было что-то, но с другой стороны, это не было чем-то очевидно новым или необычным, нет. Шинсо всегда подозревал, что он мудаковат, пусть и не в той степени, как изуковский Каччан или даже Тодороки-у-меня-каменное-лицо-Шото. Тот факт, что у него самого лицо не менее каменное, он решил в этот раз проигнорировать. Мысль обратиться за помощью или советом к Тодороки, кстати, тоже посещала его голову. Чем конкретно тот мог помочь Хитоши, было не до конца ясно, но измождённый тяжёлыми мыслями Шинсо был не способен на логику. Не сейчас. Он подумал, что самым нормальным и правильным было бы просто поговорить с Деку. Подойти, извиниться и объяснить всё в общих чертах. Но с другой стороны, а какие тут, блять, общие черты? Дорогой Мидория, я в тебя ужасно влюблён и это съедает меня изнутри, потому я избегал тебя уже неделю, пожалуйста, прости???? Или ещё лучше! Изуку, я тебя люблю и дрочу на твои бёдра, а последнюю неделю я только и думал о том, как воспользоваться твои доверием и с помощью своего квирка сделать свои мечты реальностью??? Нет же! Деку, луна сегодня красивая, не находишь, кстати, выходи за меня, спасибо. Да уж, спасибо он бы сказал, если бы выжил после такого признания. Шинсо идиот. Было бы куда проще, имейся у него хоть один один друг, кроме Мидории. Ну, чтобы спросить совета. Желательно, девчонка, они наверняка бы смогли помочь ему разобраться с делами сердечными. А то так только у самого Деку совета и спрашивать. А кстати... Шинсо хлопнул себя по лбу и зажмурился. Это было идеей. Это определённо было лучшей идеей, из всех, что приходили ему в голову до этого. Он сыграет на эмпатии Мидории и попросит того помочь ему привлечь своего краша. Мидория наивный как ребёнок, он согласится и не поймёт, что будет помогать привлекать себя же. И к чёрту мысли о квирке. Он за них с себя семь потов сгонит в спортзале, чтоб неповадно было.

***

На следующий день Шинсо не избегал Деку, более того, он сам подошёл к нему после занятий, волнуясь и трясясь как осиновый лист. Кажется, даже волосы его несколько поникли, выдавая вину хозяина. — Мидория, я хотел бы поговорить, — смущённо произнёс он, немного дёргая Деку за рукав школьного пиджака. — Я, кажется, натворил дел. Изуку посмотрел на него с прищуром, будто подозревая в чём-то, и сложил руки на груди. Очевидно, был обижен, но терпелив. Весь его вид так и выражал: «я слушаю». Или даже не так, а: «я жду объяснений». — Я был идиотом последние дни, и я знаю это, я просто...просто переживал из-за того, что сейчас происходит в моей жизни, и не мог делиться этим с кем-то, — путано объяснялся Шинсо, — но и сам я справиться с этим не смог. Прости меня, пожалуйста, — он постарался выглядеть максимально раскаивающимся. Деку приподнял бровь и, не сдержавшись, прыснул. — Ты выглядишь как щеночек, — всё ещё хихикая, сказал он. Хитоши задохнулся в возмущении. — Какой я тебе щеночек, брокколи-бой, я вообще-то мастер ментальных наук и могу тебя самого гавкать заставить! — зашипел, подобно гадюке Шинсо. — Ты не мастер ментальных наук, — Мидория уже вовсю хохотал, — у тебя просто квирк ментального вида, а ещё я умею его снимать! Шинсо чувствует себя Джинни Уизли, глядящей на любимого солнечного героя. «Грёбанный ты Гарри Поттер, — думает он, краснея — Тот тоже умел снимать Империус». Хитоши смело поднимает взгляд, хоть и знает что весь красный от стыда и смущения и... улыбается. Он скучал по Изуку. И правда Гарри Поттер, всех спасёт и всем поможет. — Такой же герой моего сердца...— на грани слышимости бормочет Шинсо. — Ты что-то сказал, Шинсо-кун? — Нет, Мидория. Пойдём в общежитие? Нам есть что обсудить, — он мешкает секунду, но всё же продолжает. — Мне нужна твоя помощь.

***

Всё будет хорошо, хочется верить. Я не тот, кем ты меня считаешь, но мы это исправим, Изуку. Я не хочу пользоваться твоим доверием, но что мне остаётся? Это ложь во благо. Пожалуйста, ты же простишь меня? Я расскажу тебе всё, когда будет время, только нужно немного подождать. Примешь ты меня или нет — я расскажу и ты будешь знать правду. Ты будешь волен делать с ней, что хочешь, моя любовь. Прости. Мне нужно, чтобы ты знал.