Террариум

Виноват был я сам: я произнёс те единственные слова, которые не следовало произносить Жан-Поль Сартр «Тошнота»

      На тёмном столе, изготовленном, вероятнее всего, из сливового дерева, стоит террариум. Хлипкая крышка нагромождена пыльными томами книг — на их протирание ушло бы от силы пару секунд, но какой от этого толк, если ещё через пару она осядет снова. Корешок одной из множества повёрнут нужной стороной и, если прищуриться, то можно разглядеть фамилию, начинающуюся на букву: «С». Книга лежит на самом верху, словно принижая значимость тех, что находятся подле. Давит превосходством и ухоженностью, — сразу видно, что Орочимару регулярно берёт её в руки и листает, листает, едва ли не покрывает страницы лёгкими поцелуями. «С» оправдал все слова и действия, продолжает пропитывать уверенностью во время лекций — должно проявить уважение. Но Саске не успевает даже название произведения прочесть, как сразу становится тошно. Тошно до рвотных рефлексов, которые с каждым толчком всё труднее в себе подавить. Он бы с удовольствием встал и ушёл отсюда, но не может. Сам явился на порог.       Бёдра вверх-вниз. Шипение. Полосатая змея, которую и удерживает в стеклянном ящике целая библиотека, наконец созревает для приёма пищи. Она шуршит декоративными камушками с зелёным переливом, пока ползёт к жертве. Давненько таких сластей не подавали: живая и тёплая, не вытащенная впопыхах из холодильника. Только вот ведёт она себя совсем не как немощный зверёк, которого норовят сожрать живьём: не срывается с места, не несётся в искусственную осоку, врезаясь в облезающую кору «деревьев» — да тут ведь целые джунгли! — и не упирается носиком в вентиляционные отверстия на втором этаже, в надежде протащить в них своё мясистое тельце. Мышке бы очень хотелось, ведь она сюда, как Саске, не напрашивалась, но получасом ранее Орочимару предусмотрительно обездвижил её, дёрнув за хвост до хруста в позвоночнике. Домой бы… в зоомагазин? В такую же душную прозрачную коробку, где она прожила бы месяцем дольше и сгрызла бы дополнительную тройку семян? Уже не столь важно. В шею с жиденьким шерстяным покровом впиваются клыки. Выступившая кровь — кипяток, по сравнению с «мороженым» в виде трупов, которым змею кормили последние две недели. Прямо праздник какой-то.       «Как же бестолково», — проносится в мыслях Саске, уставшего от роли зрителя биологической трагедии. Он не останавливался всё это время, но дыхание ничуть не сбилось, даже глаза закрываются. На зависть страдающим бессонницей.       — Не надоело ещё?       — Надоело.       А он ведь и есть… та самая глупая мышка.

***

      Завидно становится. За дверьми аудитории слышится стук каблуков и шарканье кроссовок, голоса становятся более отчётливыми, различимы даже некоторые фразы, но вскоре всё затихает и Саске снова остаётся наедине с голосом профессора Орочимару. Наедине, несмотря на то, что с ним на потоке учится ещё восемнадцать человек. Здесь никогда не бывает шумно, да настолько, что по весне обрадуешься прежде раздражающему звуку газонокосилок. Только вот косят утром и потому Саске, сосланный на вечернее обучение, этого никогда не испытает. Остаётся довольствоваться отголосками проезжающих мимо мотоциклов и группами подростков, слушающих всякий шлак на дешёвых колонках. Как-то раз Саске даже начал отбивать ритм и глупая мелодия засела в голове на две пары сразу. Вот это было счастье! Но сейчас, как на зло, за окном тихо. Лишних звуков не издаёт и сам Орочимару — стоит за кафедрой, не двигается и говорит, говорит, говорит. Он не живой. Больше напоминает сломанный динамик, который кашляет терминами — некоторые из них Саске, к сожалению, слышит:       — Философы утверждают… Может существовать… теории… Наше с вами… Предшествует сущности…       Его манерой преподавания недовольны все, за исключением парочки особенно «целеустремлённых» студентов, у которых на лбу написано, что движет ими только синдром отличника. Новеньких всегда предупреждают, что философ «странный»: одет не с иголочки, а с ржавой швейной машинки, чересчур бледный, и, что самое главное, — его высказывания разнятся с тем, что они читают в учебниках дома. Может именно поэтому его не пустили на философский факультет и сбагрили бедным юристам? Однако ни разу никто не отмечал того, что в его аудитории пахнет самой настоящей мертвечиной. Один только Саске задерживает дыхание, когда проходит мимо его стола после пары.       Он уже смирился, что без особой тяги поступил туда, где отучился брат, но вот с «философией» смириться не может. Мерзко, тошно, неприятно, отпустите на автобусную остановку пораньше. И пусть автобус не изменит расписания и прибудет как обычно — Саске не прочь выкурить лишнюю сигарету и даже продрогнуть. Лишь бы не видеть «готическую» аудиторию и тёмно-зелёную доску, на которой таким же зелёным, но на пару тонов посветлее, мелом угловато выведено… Что же там выведено? Не видно. И замечательно.       Вздох. Надо ведь держать планку, не засыпать, как делают некоторые; те, что на пару рядов подальше, потерявшие надежду на автомат. Саске выпрямляет спину и устремляет взгляд вперёд — всё ещё надеется. А потом опять по выученному наизусть плану…       Под ночь заявиться домой, перекусить полуфабрикатами и перед сном открыть словарик. Ничего не понять, окликнуть Итачи — услышит раза с пятого, — спросить у него и запутаться ещё больше. Давай-давай, тебе не только выше собственной головы прыгнуть надо, но ещё и брата. Чтобы не быть копией коряво положенного на ксерокс листочка с его лицом, которую после распечатали на принтере с заканчивающимися чернилами. Такой вот младший с фамилией Учиха, но без имени Итачи. Куча целей, куча дел — и ведь у всех имеется… Что же там написано?       Теребит наточенный карандаш, которым не сделал ни единой пометки с момента покупки. Зато выходные он проведёт в ухоженной квартире у одногруппницы Карин, выпьет что-то спиртное, налитое в кружку, так как бокала не найдётся, и сядет обсуждать курсовые. А он точно обрёл то, что принято называть…       — Смыслом жизни являются те цели, которые заставляют вас ценить её — таков прагматический подход, — Орочимару шелестнул страницами, что прикреплены к кожаному планшету. Скоро занятие закончится. — Но признаюсь вам честно: никакого смысла в жизни нет и быть не может априори. Да, Саске?       Саске расслабляет спину и ведёт взглядом по доске: «Смысл жизни с точки зрения философии». Брови сдвинулись к переносице. Орочимару ухмыляется.       — А не слишком ли, так громко говорить о бессмысленности? — наконец отзывается Саске, не поднимаясь с места. Выражение его лица ничуть не изменилось, но щёку он всё же прикусил.       — Интересно… — стушевался Орочимару и сложил руки на груди; о чём-то задумался. — И в чём же твой непоколебимый смысл? Расскажи.       Вспоминается мама, которая ездила с ним в приёмную комиссию и улыбалась после, приговаривая, что он наконец станет человеком; вспоминаются первые вырученные с подработки деньги и их шелест, когда Саске убирал их в бумажник; вспоминается стук пальцев о клавиатуру и Карин, диктующая ему отредактированное предложение.       — В целях… В целях и их исполнении. Вы сами об этом сказали.       — Это сказал не я, а другой философ. И к чему же приводит их исполнение и существование в принципе?       — К результату… Это же очевидно.       — А результат к чему? Что за ним следует?       Ногти впиваются в щёку.       — Они необходимы. Это то же самое, что спрашивать, для чего нужна кровать. Человек не может жить бесцельно.       — Значит, ты ярый противник квиетизма?       Замолчал. Некоторые еле слышно перелистывают страницы романов и разговоры персонажей в них захватывают читающих гораздо сильнее того разговора, что развернулся прямо перед ними, в реальности. Позади чьи-то нарощенные ноготки ровно два раза стукаются об экран смартфона, после чего раздаётся утомлённый вздох. Пара всё никак не заканчивается.       — Что? — спрашивает Учиха, в надежде, что ему расшифруют непонятное слово.       — Ничего. Скоро сессия, Саске. Напомню, что зачёт без знания элементарной терминологии у меня не получают, — вязкий, отстранённый голос… Прошлую реплику он произнёс иначе. — Мой вопрос к тебе изначально был риторическим. Но если очень хочешь поговорить, то подходи после пары, — и снова берёт в руки кожаный планшет с листами.       По коже проходит холодок — Карин, которой вечно жарко, открыла окно. Саске, вздрогнув, лезет в потрёпанный пенал и, не особо прикрываясь, достаёт оттуда телефон. На запрос «квиетизм это что простыми словами» он получает ответ: «пассивная безучастность, простое созерцание». И Орочимару, значит, спрашивает? У молодого человека, который имеет достаточное количество сил, чтобы пробежать кросс из точки «работа» в точку «институт». А времени в промежутке едва-едва хватает, чтобы успеть зайти в супермаркет и купить булочку, о каком ещё «простом созерцании» может идти речь? Повезёт, если булочка останется тёплой до перерыва. Иначе есть её придётся прямо на занятии: отрывать по кусочку и отправлять в рот, делая вид, что зеваешь. Правда, делать вид обычно не приходится.       — Однозначных выводов себе почти никто не позволял…       Взгляд в его сторону больше не обращён — Орочимару перескакивает глазами с одного студента на другого, хотя обычно просто прикрывает веки: здесь кто-то стучит ручкой о стол, там кто-то смотрит на него и даже конспектирует; а подальше, у окна, сидит Карин и считает на дереве листики, цокает языком каждый раз, когда сбивается, но всё же начинает заново. Тем временем Саске напополам ломает новенький карандаш. Мелкая деревянная крошка осыпается на парту.       Она остаётся там же и после окончания пары. Все освобождены, но, по традиции, только после того, как их на несколько минут задержали, чтобы рассказать о том, что будет на экзамене. Половина информации прошла мимо — понадеялись, что найдётся кто-нибудь ответственный и поделится самым важным в общей беседе. К выходу никто не несётся чисто из вежливости, однако аудитория остаётся наполненной не дольше минут трёх. Застыло только два силуэта — один, что на третьем ряду, а второй, что обычно сидит на самом последнем. Противный скрип кроссовок эхом раздаётся по помещению, вскоре его сменяет приятный голос:       — Пойдём? — положив руку на плечо Учихи, спрашивает Карин. — Я даже немного зависла, — переходит на шёпот, — здесь всегда было ужасно некомфортно. Ну давай, чё стоишь-то?       — Я задержусь.       Она пару раз открыла рот, намереваясь отговорить, но так и не смогла подобрать нужных слов. По одному выражению её лица всё должно было стать ясно, но Саске его в упор не замечает — смотрит вперёд, прокручивая в голове предстоящий разговор. И как-то сам по себе сочиняется идеальный сценарий, в который легко верится. Уголок губ тянется вверх. Теперь он поворачивается к Карин и взглядом намекает, что ей пора уйти. Снова скрип кроссовок, а после громкий хлопок двери — у неё никогда не получалось совладать с этой махиной. Зато как изысканно выглядит! В таком же «готическом» стиле, под стать здешнему интерьеру, достаточно высокая. Взглянув из коридора можно подумать, что ведёт она в просторный актовый зал. А на деле…       — Я противник квиетизма, вы правы, — заявляет Учиха прямо с лестницы и начинает спускаться.       — Воспринял моё предложение всерьёз? — он даже немного удивлён. — Хорошо, если ты в правильный словарь заглянул. Но ты так и не смог внятно ответить на мой главный в вопрос: к чему приводит результат?       — К обретению новых целей. Каждый день их куча. Например, м-м… Да банально встать с кровати и дойти до ванны с утра.       — Гм. Люди, которых приковало к кровати? — Орочимару опирается локтями о кафедру, позволяя Саске взглянуть на себя сверху вниз. — И люди, которые просто не хотят вставать, даже если могут. Что насчёт них?       — Это отклонения. И они лечатся.       — Нет. К чему приводит результат? Обретение новой цели — это не итог. Назови мне его.       Жаль, что тот карандаш Саске уже сломал. Второго у него нет.       — Всё, что есть в этом мире — это результат. Всё.       — И для чего?       — Для повседневного использования и комфортной жизни, — с трудом сохраняет формальность и вежливый тон.       — И зачем?       — Что зачем?..       — Зачем использовать и комфортно жить? — даже не ухмыляется. Словно в любой момент может просто встать и уйти отсюда, оставив Учиху наедине со своими «потому и для». Никакого интереса.       — Этот вопрос можно задавать бесконечно, вы смеётесь? — собственные слова кажутся Саске истиной. До одури простой, но всё-таки истиной. Он уже выиграл этот спор. — Говорить попусту каждый может. А вы, профессор, даже эти книжки, — указывает на пару книг, что раскрытые лежат у самого края страницами вниз, — ни во что не ставите.       — В этом и суть, Саске. Всё можно обесценить одним только словом «зачем». И ты никак на это не повлияешь. Твой мозг, который по юности убеждён в собственном бессмертии, пока не в силах это принять. Но это так, — слова о «книжках» он игнорирует.       — Вы несёте чушь, она ничего общего с реальностью не имеет, — формальность продолжает держатся на одном только «вы». — В мире каждый день происходит масса событий, они…       — Оставь мир в покое, — перебивает Орочимару, — взгляни сначала на себя. Ты злишься и уходишь от темы именно потому, что я сказал секундой ранее. Для чего ты живёшь?       — Ради целей, я же сказал.       — Неправильно. Для чего ты живёшь?       — Это моя жизнь, здесь не может быть «неправильно».       — Сможет, когда ты перестанешь удивляться тому, что в солнечный день зеркало преломляет свет и на стене появляется радуга. Ты живёшь ради ничего. Как и я. Как и все, кто находился с нами в этой аудитории.       — Слишком громко говорите за всех.       — Гм, ну могу сказать и тихо, — Орочимару тянется к уху Саске и шёпотом произносит: — жизнь не имеет смысла. — Саске тут же отстраняется. — Этот спор тоже цель? Какой результат тебе нужен был?       Морщится и поворачивается к окну, но вряд ли вид из него поможет успокоиться — Карин пялится в него сутками, но менее нервной от этого не становится. Громкое дыхание. Отвечать не будет, но для Орочимару это не трагедия. Он всегда знает ответы на свои вопросы заранее: Саске задели за живое. И теперь он будет делать всё, чтобы выйти из спора правым. Сюжет не новый. Он давно был записан на кассету, что теперь покоцанная лежит в ящике, который посетитель никогда не попросит достать. Видел, даже слышал не раз. Скучно. Орочимару выпрямляет спину и теперь уже сам смотрит на Саске свысока:       — Цели имеют толику смысла только тогда, когда они ещё не обрели результат. А за результатом следует… ничего. Люди умирают и силы, которые они потратили за жизнь, не воздаются. И так по кругу уже много столетий. Комично, не находишь?       — Не нахожу.       — Именно поэтому прозревшие ищут спасение в течении квиетизма. Он помогает окончательно не сойти с ума тем, кто уже многое понял. Быть безучастным и знать, что на самом деле таковыми являются все. Просто не признают. И делают, делают… себе же во зло. Однако многие воссоединяются с божественным. Совсем отчаянные отбрасывают даже Бога и погружаются…       — Я докажу вам обратное, — отрезает Саске. Слушать лирические отступления и профессора Орочимару в принципе он больше не может. Как и нормально дышать.       Один, два, три… Восемь раз жёсткая подошва кед соприкасается с паркетом, прежде чем он покидает аудиторию. Ощущение, словно вылез из затхлого погреба прямиком в поле, где под вечер всегда целительно пахнет травами. Уход вышел не таким эффектным, как у Карин; Орочимару прикрывает веки и чуть ли не ложится на кафедру — этот разговор знатно его утомил. Саске выходит из института самым последним. Грудь болит, но дышать чуть легче. В голове рой мыслей жужжащими мухами бьётся о стенки черепной коробки. «Может, ответить иначе надо было?» Трёт виски. «Ну он и душнила». Достаёт зажигалку, но тут же убирает её обратно в карман кожанки. «Бессмысленно… бессмыслица».       Минует автобусную остановку.       Машины стали ехать медленнее, да и шума поубавилось. Не торопятся никуда? Всегда же торопились… Тихо. Прямо как было в аудитории. «Для чего…» Пусть позвенит в ушах, немного в ушах позвенит. «Для чего ты живёшь?» Для звона в ушах. Неоновая вывеска бордового цвета. Приходится щуриться. Снова в темноту. Звон в ушах. Цель-результат…       Домой он приходит на полчаса позже обычного. Везде погашен свет и ужин убран с плиты — Итачи подумал, что брата сегодня можно не ждать. Но Саске на кухню и не собирался. Разуться не успевает, как оказывается в комнате брата — конечно же, без стука — у стеллажа с книгами. Итачи бросает на него короткий взгляд и продолжает разговор по телефону так, словно это сквозняк дверь приоткрыл, а не Саске зашёл. Шарит по полкам — благо, они чистые и без лишних побрякушек в роде медалей или статуэток, которые дома у родителей валяются всюду — и вскоре натыкается на томик в тёмно-фиолетовом переплёте. Открывает. На форзаце бумажный кармашек с библиотечной карточкой внутри. Содержание обширное, простирается на несколько страниц мелким шрифтом. Обхватив книгу руками, Учиха уходит к себе.       Полчаса проходят в пропуске особенно мудрёных абзацев и перелистывании десятков страниц разом. Ответов он здесь не найдёт, только больше запутается. Разговор шёл совсем о другом… о том, чего в подобной литературе не напишут. Да он ведь… и не пытался что-то искать. Даже не читал, лишь делал вид. Чтобы звон не прекращался. Саске облизывает пальцы, листает ещё парочку и натыкается на… билет в галерею? Вертит его, разглядывая с обеих сторон — сохранился даже «контроль», — но он, очевидно, больше непригоден. Прячется здесь со времён обучения Итачи в институте. Только вот брат никогда не ходил по выставкам и уж точно не интересовался искусством — они оба далеки от этого…       Дверь немного приоткрывается и через щёлочку слышно:       – Если есть захочешь, то ищи на средней полке холодильника.       – Ага, ладно.       Саске снова остаётся наедине с собой.

***

      Орочимару, шаркая, поднимается на третий ряд и смахивает мелкую деревянную крошку с шершавой поверхности. На первом ряду лежит стопка с тестами, которые до этого были запрятаны в самый нижний ящик, чтобы не раздражать лишний раз. Сил на их проверку просто не было. Однако сейчас Орочимару готов с ними покончить. Вкладка с ответами на рабочем компьютере давно закрыта, но это вовсе не проблема, ведь за время преподавания здесь он выработал особую стратегию: найти бланк местного отличника и использовать её как образец для проверки остальных, закрыв глаза на то, что там могут быть ошибки. Никто ведь не станет сомневаться в авторитете местного умника, а ему не придётся попусту ломать голову. Стулья студентов всегда казались более удобными и потому Орочимару взял в привычку после занятий работать, сидя на них. Внимание приковывает доска, покрытая разводами — останутся, как бы тщательно ни вытирали. В самом верху ещё можно различить угловатое «См…сл».