Террариум

Ты больше не будешь слушать правильные советы. Ты больше не будешь расспрашивать о верных средствах. Ты пойдёшь своей дорогой, ты будешь рассматривать деревья, воду, камни, ты будешь разглядывать небо, своё лицо, потолки, пустоту

Жорж Перек «Человек, который спит»

      Белым серо. Последствия вчерашнего снегопада отражены в паре снежинок, что попали на железный подоконник, но уже успели растаять и превратиться в крошечные лужицы — внизу расположена батарея, покрытая заусенцами из краски, до которых достаточно дотронуться, чтобы они отвалились. Через приоткрытую форточку задувает слабенький сквозняк. Саске с трудом открывает слипшиеся глаза.       На часах шесть сорок три. Припомнить, когда в последний раз он так рано просыпался, не получится, зато если посчитать, сколько раз он ложился в это же время, то пальцев не хватит. Разбудил его не будильник и даже не возня Орочимару в ванной комнате, открывающего и закрывающего воду как-то слишком часто, а дикая боль в горле. Перед сном он не задумывался о том, что спать под тонким пледом с открытым окном не самая лучшая идея — его голова была забита другим. Сейчас же от этого «другого» не осталось и следа. Пусто… прямо как на клетчатых листах, начиная с пятого, если открыть его тетрадь по философии. Поначалу он правда пытался записывать, но после того, как Орочимару начал перескакивать с темы на тему в хаотичном порядке — забросил. Это утро само по себе напоминает тетрадную страницу хорошего качества. Хорошего только потому, что он отбелен.       Всего за пару минут бодрствования Саске успел понять, что болит не только горло, но и живот в придачу, а на глаза давит с обратной стороны от недосыпа. Какое грубое напоминание, что он всё ещё кожаная машина, требующая удовлетворения базовых потребностей. Перевернуть пирамиду Маслоу вверх ногами у него не вышло, как и доказать… Точно, он ведь что-то доказать хотел. Звучит смешно, но теперь затея убедить Орочимару в том, что жизнь наполнена смыслом, кажется ему бессмысленной. Саске поворачивается на левый бок и упирается лицом в клеёнку с нелепым рисунком из цветов, что совсем между собой не сочетаются. Спазм из живота резко перетекает в спину, выбивая из головы Учихи все мысли, кроме одной: «Какой же неудобный, сука, диван».       Запить анальгетик горячим чаем с малиной — и больше ничего. Пусть даже горло обожжёт, хоть не будет першить при попытке сглотнуть слюну. Но всё же плюсы у дивана находятся: укутаться в плед и проваляться на нём весь день, не поднимаясь, не захочется. Поэтому Саске, зацепившись рукой за стол, приподнимается и поглядывает в дверной проём. Его вскоре замечает Орочимару и заходит на кухню, шаркая тапочками.       Учиха наконец спокоен. Не кидается со странными просьбами и не смотрит с укором, как пару месяцев назад, как на пересдаче… да даже вчера. Словно он увидел сон, который на всё открыл ему глаза. Однако судя по красноте и слезливости — открылись они чересчур широко.       Саске ловит себя на мысли, что он ни разу не видел Орочимару при естественном освещении. Даже пересдача проходила не с утра, а в четыре вечера — его всегда освещали лампы, излучающие раздражающий тёплый свет, который превращал и без того жуткую аудиторию в старинный бар — до чего странная ассоциация, — наполненный отчаявшимися людьми. Так он выглядит ещё более бледным, а на фоне светлых обоев хорошо заметны короткие волоски, что выбились из общей массы.       — Сходи умойся. Ванна там, — произносит Орочимару, мотнув головой в сторону коридора. — Я соображу, что можно поесть.       — А есть ли в этом смысл? — с усмешкой отвечает Саске, стягивая с себя плед. Последнюю неделю он правда начинал в этом сомневаться.       — Может и нет. Но это всё ещё необходимость. Не заигрывайся.       И это Саске ещё заигрался? Может самое время спросить, почему ему не стоит заигрываться и зачем эта необходимость нужна? Жаль, что всю язвительность он оставил во вчерашнем дне и возвращаться к пережитому не собирается. Важнее сейчас каким угодно способом перебороть боль в горле и отыскать пенталгин. Возьми он с собой сумку, то думать об этом сейчас точно бы не пришлось — Итачи постоянно напоминает ему о том, что лекарства всегда лучше иметь при себе, а порой и сам закидывает необходимое в маленькие карманы.       Саске мельком обращает внимание на зеркало в ванной, после чего опускает взгляд к раковине. Видеть себя в болезненном состоянии ему всегда было неприятно. Открыв горячую воду, Саске мочит в ней руки и подносит к шее, в надежде прогреть горло таким образом. Полноценную чистку зубов приходится заменить ополаскивателем — на ночёвку он и не надеялся, а даже если и надеялся, то последнее о чём думал, так это о зубной щётке. Она тут, неудивительно, одна. Но не убрана в стакан, а просто валяется на бортике рядом с наполовину использованным тюбиком зубной пасты.       Послышался короткий щелчок, а за ним нарастающий треск — Орочимару включил чайник. Саске возвращается на кухню и садится на диван, с которого уже пропали плед и подушка.       — Больше мне предложить нечего, — произносит Орочимару, поставив на стол две кружки и махнув головой в сторону пары бутербродов с сыром, что лежат на раскрытой салфетке. — Ешь.       — Я не особо хочу, если честно, — хрипит Саске и тянется к кружке, чтобы посмотреть, что лежит на дне. Листовой чай.       — Нет нужды отказываться от пищи. На одних орехах ты не протянешь, Саске, — отрезает он, заставив Учиху замереть. А ведь он так пытался незаметно прожевать фундук на пересдаче… — Ты чересчур сильно погружаешься в это состояние. Да, нормально, поначалу бросаться из крайности в крайность, искать хоть какую-то надежду, однако в конце концов…       — Орочимару, — перебивает Саске, пока он сам не ушёл в крайность. — Разве ты сам не отрезал все мои доводы в самом начале? А теперь говоришь, что погружаться в это слишком сильно — плохо.       — Тогда с тобой даже говорить было не о чем, — как прямолинейно. — Ты был слишком самоуверен и пытался убедить меня в том, что смысл в жизни существует и никак иначе. Теперь же ты так не считаешь. Я прав?       Саске отмалчивается, глядя на прозрачный чайник с синей подсветкой. Совсем под антураж квартиры не вяжется, сюда бы больше подошёл обычный, который на плиту ставят. Вздох. Ему до последнего не хотелось этого признавать, но Орочимару пилит взглядом, не считывая молчание за согласие.       — Угу… — неохотно произносит Саске и поднимает взгляд. По лицу не скажешь, но ответ явно не оставил его безразличным. — К чему этот вопрос сейчас был?       — К тому, что всегда нужно вовремя остановиться.       — Тебе это незнакомо.       — Возможно, — хмыкает Орочимару, но тут внимание перехватывает вскипевший чайник. Орочимару разливает кипяток по кружкам.       Разница в возрасте даёт о себе знать. Если бы Орочимару заявил «теперь ты со мной согласен», вместо «теперь ты так не считаешь», то Саске вряд ли бы согласился, пускай даже вяло. Эго молодых людей задеть куда проще, чем кажется, и он прекрасно об этом осведомлён, поэтому поначалу сознательно грешил этим, вставляя упрёк в каждую фразу. Но теперь как-то… не хочется. Больше нет желания давить на любое выявленное в Саске слабое место.       — Как ты вообще дошёл до этого? — спрашивает Саске и обхватывает кружку двумя руками, рассматривая, как вода меняет окрас.       — Именно ради ответа на этот вопрос я и хочу отвезти тебя туда, где работаю.       Заинтриговать решил? На него на похоже. Ложка звенит, стукаясь о керамические стенки кружки — чаинки наконец обмякли и начали тонуть. Диффузия. Да, этот процесс называется диффузией… Как сейчас помнит, как сидел за партой в седьмом классе и грустил, что в его жизни появилась физика. Ассоциации такое странное явление. Почему он вдруг об этом вспомнил сейчас? Думать тяжеловато. Пробует чай, едва приложившись губами к кружке. Согревает, но вкуса нет, словно в кипяток ничего и не добавляли.       — У тебя нет малинового варенья? — спрашивает Саске. — Горло болит ужасно.       — Видел, в каком ты пальто вчера заявился. Мода такая? — отзывается Орочимару и поднимается с табуретки. — Может и завалялось.       — Надел то, что первым под руку попалось.       — Я дам тебе шерстяной шарф, чтобы не разболелся. С мигренью и температурой поразмышлять не получится, а ты только начал выдавать что-то интересное.       Возражать Саске не стал, только коротко кивнул. Под скрип открывающихся в тумбе ящиков, он всё же решается взять с салфетки бутерброд. Сыр явно был взят с прилавка в разделе «по акции», но на ощупь не деревянный, а на вкус очень даже сносный. Достаточно один день поголодать и съедобными покажутся даже бусины из шкатулки. А они и без того похожи на маленькие мармеладные конфеты.       Рядом с кружкой с глухим стуком приземляется банка с малиновым вареньем, которого, если хорошенько поскрести, хватит на две чайные ложки. Но по итогу хватает только на полторы. Этого оказывается достаточно, чтобы придать аромат и переделать чай во что-то вроде сиропа.       Всё то, что ещё вчера выводило из себя и ставило в ступор, вновь кажется обычным сегодня. В домах загораются и гаснут люстры, светильники, гирлянды на окнах; люди несут портфели в школу, сумки с магазинов и чемоданы на электрички и поезда. Мир вокруг Саске снова пришёл в движение… А он и не замирал. Непривычно настолько, что хочется вернуться в прежнее состояние: не вставать с постели, не общаться ни с кем. Они ведь непросвещённые, не поймут его вселенской разгадки? О, нет. Саске так думать себе не позволял. Просто не готов был обсуждать с ними что-то, кроме своих мыслей.       Но вселенная так и осталась неразгаданной. Происходящее явилось листом с неровными краями, к которому — до раздражающего стука — часто прислоняли карандаш, вели вверх и останавливались, так и не дав крючку стать полноценной буквой. Как не выйдешь впервые на канат босыми ногами без страховки, так и не исполнишь каллиграфический трюк одним только грифелем. «Карандаш» — это громко сказано. Саске сломал его, осталась деревянная крошка, которую Орочимару смахнул с парты на третьем ряду.       — Ты всё?       Но их диалог ещё не закончен.       — Да.       Орочимару уходит в коридор и зазывает Саске с собой. Удобно. Даже переодеваться не надо. А у него только появились на это силы.              

***

      Чёрный шерстяной шарф, в который Учиха укутан едва ли не по глаза, пахнет старьём, а катышки то и дело липнут к губам, стоит их немного смочить. Судя по тому, что Орочимару достал его из антресоли, встав перед этим на табуретку, — хранится он долго, а сам Орочимару носит его нечасто. Так бы он пах иначе. И Саске даже знает, как именно.       Ходьба по снегу утомляет, он спотыкается даже на ровном месте — ну или не на ровном, там, вообще-то, трещина в асфальте была, застланная холодным пухом. Не углядишь.       — Мы скоро?       — Голову подними.       Саске шмыгает носом и оглядывается исподлобья, головы так и не подняв. Слева от него омертвлённая ранним утром магистраль, а справа зелёный забор, вдоль которого они идут уже минуты четыре, а за ним… больничный комплекс, состоящий из нескольких корпусов. Орочимару сворачивает и мельтешит по ступенькам, ведущим к салатовой кабинке. На табличке выведено «Охр на». Учиха вчера как раз задавался вопросом, почему его вообще должны пустить: мужчине одного кивка Орочимару хватает, чтобы продолжить своё сонное чаепитие.       — На каком основании?.. — спрашивает Саске, вновь оказавшись на улице.       — Подумают, что ты студент медицинского вуза. Таких сейчас к нам много захаживает.       Исчерпывающе. Меж зданий, выкрашенных бежевой краской, можно и запетлять. В коридорах уже горит свет, по ним бродят люди — пересушенные ветки в гербарии, что рассыплются на подушечках пальцев. Работали, наполняли стебли соком, чтобы в итоге оказаться захлопнутыми в книжку с деревянным переплётом. И всё из-за того, что по нелепой случайности они сиганули под неразборчивую газонокосилку. Вряд ли бы их спасло осознание, принятие или даже мимолётная мысль о бессмысленности — так поводов улечься на траву, которую косят, становится во много раз больше. Как не спасёт и Итачи… Саске становится стыдно. Рука юркнула в карман и достала оттуда замёрзший телефон. В их с братом диалоге становится на одно сообщение больше. «Спасибо», которое Саске так и не смог вытянуть из себя вчера. А уж за что — Итачи решит сам.       Не соответствует стерильному домино разве что стена из красного кирпича на отшибе — вылитая курилка во внутреннем дворе института. А направляются они именно туда. Звенят ключи в руке Орочимару и вскоре температура дыхания и окружающей обстановки меняются местами. Получается недолго понежиться и привыкнуть к теплу, прежде чем послышится шорох ткани и не покажутся худощавые плечи Орочимару, обтянутые чёрной водолазкой. Саске неохотно стягивает с себя пальто и шмыгает носом.       — Жаль, что ты отказался захватить кофе по дороге, — произносит Орочимару и приближается к вешалкам, на которых висят белые халаты.       — Это дико. Пить кофе в такой обстановке…       — У тебя крайне противоречивые представления о морали, — хмыкает он и протягивает Саске один. — Им давно всё равно, это уж точно можешь не предавать сомнению, — Орочимару подходит к двери. — Или недавно… Сейчас сам всё увидишь.       Только Саске успевает застегнуть среднюю пуговичку, как дверь распахивается. Оттуда веет холодом, ослепительной белизной и… тем самым запахом.       — Аромат не из приятных, забыл предупредить. Но ничего не поделаешь.       Тем запахом, от которого он убегал из аудитории, из-за которого прикрывал нос рукавом лонгслива и которым должен был пропитаться шарф, что остался висеть на нём. Мертвечина. Она самая. Не иллюзия, которая просто вязалась с образом Орочимару. Это зловоние трупов, замаскированных формалином — химией, ударяющей в нос. Все детали сложились воедино.       — Привыкай.       Не к чему, Саске уже привык. Да настолько, что перестал замечать и только сейчас вспомнил о том отвращении, что испытал, впервые столкнувшись с ним.       Тот, кто маневрирует меж живым и мёртвым — появляясь с утра в морге, в котором из дышащего только патологоанатом и парочка санитаров, а вечером в университете, где дышит каждый, создавая духоту, — подходит к шкафу.       — Я тоже когда-то думал, что человеческая жизнь уникальна, что ей нет никаких аналогов, — начинает Орочимару и выдвигает «ящик». — Но рутина, в которую я окунулся, доказала мне обратное.       Учиха на удивление твёрдо подходит к столу. Кто-то падает в обморок, кто-то покрывается мурашками, что неприятно щекочут кожу у корней волос, кому-то абсолютно всё равно. А он и не знает, что чувствовать, когда покрывало сползает вниз, к окоченевшим ногам, и дарит безымянному телу имя. Женское имя. Материнское имя — на животе виднеются растяжки. Впервые между пытливым взглядом Орочимару и чем-то ещё Саске выбирает первое — не решается снова посмотреть вниз.       — Человеку, проработавшему тут пару дней, всё покажется разнообразным. У кого-то рак, у кого-то инфаркт или же туберкулёз. Но с каждым днём таких сценариев становится всё больше и больше… Они накладываются друг на друга и обезличивают тот, пережитый многими, опыт.       Взор Орочимару обращён к лицу женщины — считывает и сравнивает с фотографией на документах, подтверждающих произошедшее с ней.       — Наверняка она жила ради ребёнка… Смысл её жизни мог быть заключён в передаче своего наследия следующему поколению, — вдумчиво протягивает Саске.       — Да, — вдруг соглашается Орочимару. Но удовлетворение от собственной мысли покидает Саске слишком быстро. — Она передала ему холеру. И теперь тело поменьше лежит в похожем помещении, только по другому адресу.       Саске натягивает шарф на нос. Жуткое заболевание, мама запугивала им в детстве, отговаривая сыновей купаться в первой попавшейся речке: «Воды наглотаетесь и подцепите что-нибудь. Да не дай Бог!». Но редкое ведь тоже, до жути… Это насколько надо быть безответственной?       — Выдумаешь что угодно, но не признаешь простого? Лишь усложняешь, Саске.       — Людям свойственно усложнять. Разве нет?       — В этом и проблема.       Их взгляды ненадолго пересекаются.       — Все интересные сценарии уже давно прожиты, — со вздохом произносит Орочимару. — И любой человек, даже ребёнок, множество из них уже знает. Из мультфильмов, из книжек детских, подрастёт — черпнет информации из взрослых. Сходит в кино — ещё парочка в копилку упадёт. Всё уже где-то было… В повторе нет ничего захватывающего.       — Но ведь никому не известна концовка. Поэтому все так боятся, что кто-то им её раскроет. Она и удерживает интерес.       — А концовка, Саске, прямо перед тобой. И все о ней, к сожалению или счастью, знают.       Голову Учиха всё же опускает. От скорби ли по незнакомке, от любопытства ли, которое невозможно перебороть, — понятно сразу. Веки он не прикрывает. Её волосы жидкие, словно у плохо прошитой куклы, но шея на кукольный фарфор совсем не походит — покрыта кольцами Венеры. Но ужасает не это.       Пальцы начинают подрагивать.       — Орочимару, — чуть ли не шепчет Саске, — почему ты всё ещё жив?       Но Орочимару не отвечает. Как не ответил и вчера. Лишь смотрит выжидающе, надеясь, что Саске справится сам.       Ужасает то, что кожа женщины бледна, даже бела настолько, что сливается с халатом, который велик ему на размер точно. Учиха одёргивает руку и тут же ловит себя на мысли, что не хочет… Не хочет, чтобы его ладонь покрыли той же краской и оставили до появления трупных кракелюров. До него вдруг доходит.       Он озирается по сторонам, цепляясь за пугающий с виду, но на деле самый обычный, инвентарь. Для чего-то нужно… и не нужно одновременно. Собственные руки. Его руки, которые прежде казались чужими. Он не придумал… не пытался придумать, зачем он живёт. Это решили за него, повесив ярлык ещё в роддоме. Однако всё это время, начиная с первой лекции, Орочимару зачем-то был ему нужен.       — В самоубийстве нет ничего возвышенного, — дополняет Орочимару тот ответ, который только что отыскал Саске.       — Действительно… нет.       Орочимару выдыхает. От его глаз ничего не укроешь. И, возможно, отпусти он Саске домой вчера, то они бы уже никогда не увиделись. И он мог даже провести очередной эксперимент, коих за его спиной десятки. Но крышка террариума открылась, когда Орочимару нашёл билет — будто пропуск — с цельным «контролем» сбоку. Учиха младший не стал разочарованием, не засыпал никчёмной лестью, а докапывался до сути пусть и весьма изощрёнными методами.       — Вы говорили, что цель может иметь смысл лишь тогда, когда она ещё не осуществлена… Но что, если я поставлю целью наш спор? — чётко и довольно звонко отчеканивает Учиха. — Ему не суждено разрешиться, а это значит, что я нашёл смысл.       — Всё намного проще, — мягко отзывается Орочимару и огибает стол, приближаясь. Саске не хочет переспорить его сейчас. Саске хочет, чтобы их диалог никогда не заканчивался, — ты так и не дал мне договорить за завтраком, — его рука ложится на затылок Учихи и тянет на себя. — В конце концов, с бессмысленностью жизни просто нужно, — губы Орочимару касаются горячего от температуры лба и двигаются, вбивая сказанное прямо в мозг, — смириться.