Террариум

Я свободен: в моей жизни нет больше никакого смысла — всё то, ради чего я пробовал жить, рухнуло, а ничего другого я придумать не могу

Жан-Поль Сартр, «Тошнота»

      Горлышко бутылки с сидром окрасилось в красный. Карин замечает это, когда отрывает его ото рта. Цокнув, она тянется за влажной салфеткой и стирает оставшуюся на ободке губ помаду, посмотревшись в экран телефона, как в зеркальце.       — Каждый раз одно и то же…       — Ты перед кем красуешься-то? Нас тут всё равно трое, — проговаривает Суйгецу, покосившись на маленькую беспроводную колонку. Песня, отвлекающая их внимание от разговора, сменилась на более ненавязчивую.       — Было бы перед кем, действительно, — если бы хотела покрасоваться, то точно сняла бы очки, что визуально сужают глаза из-за сильного минуса. В такой компании можно и две пары сразу надеть.       Из освещения в просторной гостиной только маленький ночник, излучающий успокаивающие, тёплые оттенки. Дома у Саске над кроватью висит похожий, а потому организм непроизвольно переключается на ночной режим. В сон клонит.       — Тебе бы корни подкрасить не мешало, — продолжает наседать Суйгецу.       — До сдачи экзаменов с волосами делать ничего нельзя.       — Так мы уже неделю как всё сдали, — обычно Карин такое не откладывает.       — Мы да. А Саске только пару дней назад сессию закрыл.       — Ты реально думаешь, что его успех зависел от этого? — Суйгецу приподнимает брови и смотрит на сидящего справа от него Саске, надеясь увидеть на его лице то же недоумение. Но его любимую игру в гляделки не поддержали. Да и слова вряд ли услышали.       — На войне все методы хороши. Я до сих пор не понимаю, как у меня получилось выбить зачёт у этого патлатого, — последнее слово она выделяет особо пренебрежительной интонацией. — Лекции нормально вести не умеет, зато на экзамене строит из себя невъебись какого профессора. Раздражает.       Суйгецу лишь «понимающе» кивает головой и посмеивается. Он учится на другом факультете очно, а потому пересечься с Орочимару не представлялось возможным и судить остаётся только из россказней Карин, которой одного упоминания хватит, чтобы начать высказывать все свои недовольства.       — Какая тема попалась хоть?       — Истоки философской мысли.       — Да это даже я знаю, пф. В Греции, Пифагор там вроде был… или Аристотель.       — Ага, аг… Я тоже т…к дума… — какие интересные у неё в квартире обои. Полосатые. — А, оказывается, блять… — причём, во всех комнатах одинаковые. — Он начал меня п…прав…ять, фамилию какую-то назвал, я её даже не запо… — и в коридоре тоже. Линия за линию цепляется, очень светлые тона.       А ведь она любительница броских и вызывающих… А ещё любительница наговорить ерунды. О чём они разговаривают, Господи, почему им это интересно? Сессия позади. Неизвестно даже, встретятся ли они с Орочимару снова — никто не удосужился уточнить, продолжится ли курс философии во втором семестре. Поместится ли он в расписание, что состоит из целой кучи предметов, на которые необходимо будет тратить время… Время.       Оно не тянется, не бежит, пока он сидит здесь и даже не слушает их разговоры. Странное представление о течении времени… Эта грань стёрлась, теперь кажется невозможным отразить его на круглом циферблате или в цифрах, что больше похожи на фигурки, сложенные из спичек. Но спать ведь всё равно хочется… Биологические часы. Часами назвали, не просто потребностью.       Раньше бы он наверняка поддержал слова Карин, хоть и не так экспрессивно, не под стать ей. В своей особенной манере, которая отчего-то очень нравилась Суйгецу, — он всегда хлопал Саске по плечу и улыбался, прикрывая кривоватые зубы ладонью. И как у него хватало сил рот открывать, откуда слова-то брались? А они ведь так подробно разбирали курсовые, пытались вчитаться в параграфы, чтобы… чтобы «что»?       Чтобы доказать себе, что в жизни есть та самая цель, чтобы маму порадовать, Итачи перегнать. Того самого, о котором с чуть большим интересом, чем обычно, спросил Орочимару. Но тема закрылась с привычной отстранённостью в голосе, не успев начаться. Перегонять не придётся. Саске повернулся ровно на сто восемьдесят градусов и пошёл в обратную сторону. Дыхание не собьётся, ноги не устанут — пешая прогулка. Прямиком в овраг.       Носок медленно пропитывается влагой. Надо было соглашаться, когда Карин предлагала тапочки.       — Видимо, в тот раз помада у тебя не стёрлась.       Саске опускает взгляд и замечает лужицу из сидра, что пролился из наклонённой горлышком вперёд бутылки Суйгецу. Он держится за голову. Значит, Карин снова зарядила ему подзатыльник.       — Я бы посмотрела, сколько бы ты со своими тупыми шуточками у него протянул, — отчётливо слышит Саске и хмурится.       — Да он бы просто слушать их не стал и всё тут.       Весь вечер он был немногословен — и это уже давно перестало казаться им необычным, — но почему-то сейчас его короткий комментарий заставил Карин поёжиться. Повисает молчание.       — А? Ам… Наверное… — становится даже немного неловко, но это чувство никогда в ней надолго не задерживалось. — Чё с тобой не так в последнее время?       Саске замолкает, бросив в её сторону мимолётный взгляд, и прикладывается к прозрачной кружке с пивом. В этот раз он ни на что не скидывался, обошёлся единственной баночкой, которую купил в ларьке возле её дома — исключительно по привычке. И это только одна из причин, по которой Карин смотрит на него с таким презрением.       — Он тебе мозги, что ли, промыл? — это звучит так, словно все его заслуги присвоили другому человеку. Что-то ни разу Саске не видел, как Орочимару принимает кучу анальгетиков, потому что виски невыносимо стягивает обруч мигрени.       — Я сам до всего догадался.       — Ну и до чего ты там догадался, поделишься может?       — Говорите, о чём говорили до этого.       Взгляд, полный одобрения, всплывает перед глазами. Саске вздрагивает: он никогда не видел выражение лица Орочимару таким — что-то более отстранённое и холодное отыскать сложно, — а потому сознание искажает его, заставляя картинку немного подёргиваться и расплываться. Ну и ассоциации…       В окно c глухим звуком врезается воробей. Карин живёт в благоприятном районе, а потому вместо целлофановых пакетов на деревьях болтаются скворечники. Из-за низкого расположения квартиры — второй этаж всего — птицы часто пытаются в неё залететь. То их блестяшка какая-нибудь на подоконнике привлечёт, то свет от ночника, то цветы — в них ведь можно пошарить клювиком и найти букашек. Мало того, что в стекло врезаются, так ещё и просятся — щебечут жалобно, головой вертят, наблюдая чёрными глазками за тем, как передвигается по комнате Карин.       — Когда-нибудь я точно заведу себе кошку.       — Да ладно тебе, их ведь тоже можно понять, — утешает её Суйгецу.       Однозначно можно… Им всего-то нужно удовлетворить свои базовые потребности. А вот для чего Саске сидит тут и хлебает спирт, перебитый вкусом хмеля и дрожжей — неясно. Скука. До отталкивающего простенькая обстановка, разговоры ни о чём… А ведь поговорить одуреть как хочется. Сесть друг напротив друга и цепляться мыслью за мысль. Ведь это то единственное, что отличает его от того воробья — способность размышлять… Но это же самое размышление довело его до того, что не просто уйти от самых близких друзей хочется — сбежать.       — Как же кисло, а… — возмущается Карин, сёрпнув сидром. — Когда мы прошлую сессию закрывали, было ужасно весело.       — Да это Джуго просто не пришёл. Он когда нажрётся, такую херню начинает творить, любое культурное мероприятие в цирк превратит, — отзывается Суйгецу.       Настолько весело, что они чуть не переспали. Суйгецу тогда покинул их раньше, так как ночёвки не очень любит, да и Джуго должен был кто-то вывести проветриться. Саске не далеко от него ушёл и до автобуса вряд ли бы добрался — свалился бы в ближайшие кусты, под те самые скворечники. Карин же была не в состоянии его провожать. Уединение перетекло в «душевные» разговоры о том, кто как в последний раз трахался, пару неоднозначных взглядов и шутки про «секс по дружбе». Когда лежишь, то тошнит гораздо меньше. Она не вынуждала его даже голову поднимать — навалилась сверху, не спрашивая разрешения. Посчитала, что он по умолчанию «за» и, на тот момент, не ошиблась. Очки с заляпанными стёклами завалились меж подушек, волосы растрепались, а грудь покрылась блёклыми засосами — никто из них двоих не был в этом хорош. Прервал их грохот рухнувших с верхней полки шкафа коробок с обувью в прихожей. Джуго всё же соизволил вернуться.       Саске как сейчас помнит вкус пересахаренного чая с утра и гляделки, лишённые чувства стыда. Их совсем не заботило произошедшее, они даже вздыхали удручённо, глядя на валяющегося на диване Джуго. Это ведь он им помешал. Всё это хорошо отложилось в его памяти, но вот вопрос «Зачем?» ставит Учиху в ступор что сейчас, что тогда, если бы его спросили. То секундное удовольствие для чего-то ведь было нужно… или это всего лишь прихоть? Усмешка. А ведь правда всего лишь прихоть, приятная такая, расслабляющая; лелеемая людьми, словно это плевок на бумаге, которую поставили в рамку и сказали: «Любуйтесь! Вот оно — искусство». Вот она — любовь! Феномен, наделяемый кучей смыслов, по итогу становится…       «Бессмысленным», — звучит в голове чужим голосом. Саске передёргивает. Он подносит кружку к губам и на язык со стекла перетекает последняя капелька. Словно последняя песчинка в песочных часах упала на дно. Больше его тут ничего не держит.       — Ладно… Я, наверное, пойду.       — Я не удивлена почему-то, — косится на него Карин, после чего поднимает с подлокотника дивана телефон, чтобы проверить время. И двух часов не прошло. — У тебя дела какие-то резко появились? Философию подучить решил?       — Домой пойду. Не выспался.       Суйгецу смеётся, поглядывая на Карин. Он весь спектр её эмоций вдоль и поперёк изучил — чуть ли не по частоте моргания может определить, когда стоит ждать взрыв. Но вот сейчас прогадал. Она замолчала. Саске, проскочивший в прихожую, уже успел обуться. И когда шорох прекращается, Карин встаёт, чтобы закрыть за ним дверь.       Возвращается, садится обратно на диван и принимает ту же самую позу, взяв бутылку в левую руку.       — Звони Джуго. Я сразу догадалась, что это будет дохлый номер.       — Так он же не может.       — Я ему даже заплатить готова. Звони.       

***

      — Что-то ты рано, — произносит Итачи, окинув брата взглядом. Не шатается, глаза ясные. Только хмурые, но это у него с самого детства. Их выражение менялось только тогда, когда за окном шла стройка и Саске прибегал к нему, просясь на руки, чтобы хорошенько разглядеть, как поворачивается строительный кран горчичного цвета. Это зрелище отчего-то вызывало у него неподдельный восторг. — Говорил ведь, что поздно будешь.       — Так вышло, — отзывается Саске и проходит на кухню.       Даже немного неожиданно пересечься здесь — Итачи редко находится за пределами своей комнаты. Выходит только чтобы… Ах, ну да. Тогда это уже не столь неожиданно. На тумбочке лежит пачка пельменей, перевязанная сверху резинкой. Итачи утыкается в телефон, что-то в нём ища.       — Мне зарплата пришла сегодня. Можем заказать что-то, пельменей на двоих там не хватит.       Надо было в магазин зайти, он ведь знал, что дома есть нечего. Видел мельком правда, так как всё реже и реже заглядывает в холодильник. То, что ему нужно, хранится под дуршлагом в самом нижнем ящике. Сухофрукты. И срок их нахождения в невредимом целлофановом пакете, который пришлось разорвать, так как узел никак не поддавался, полностью оправдал название. Курага, чернослив, ягоды — шиповник это или вишня понять сложно — иссохли настолько, что перестали выглядеть даже малость аппетитно. Однако они по-прежнему съедобны. Саске кажется, что машина, именуемая организмом, протянет и так. Изобилие ведь ни к чему.       — Поздравляю, — Саске выдвигает табурет из-под стола и садится, опираясь о стенку. Шкафчики тоже опустели. Зато дома у родителей они забиты всем, чем только можно: от ванильного сахара до перца. Порой кажется, что всё это хранится с тех пор, как Итачи в школу пошёл. А тот пакетик с заготовками для компота они «подарили» братьям в честь переезда в съёмную квартиру. И с тех пор его никто не трогал.       — Что будешь?       Пыль стёрта, а микроволновка выглядит менее заляпанной, чем прежде. Раковина и плита могли бы блестеть, если бы Саске сразу оттирал те пятна, которые гарантированно прилипнут к покрытию и не отойдут даже от воздействия самых дорогих средств. Их запах с недавних пор кажется не таким уж приятным — в нос ударяет не хуже формалина. Стоит взять в руки тряпку, как пальцы ослабевают, и она сама по себе выпадает из рук. Даже сухая, ещё не промоченная в проточной воде.       — Ты убирался сегодня? — Итачи кивает. Не мешало бы его поблагодарить, ведь он даже смотреть в его сторону косо не стал, но вместо «спасибо» получается только сухое: — Понятно.       К горлу подкатывает тошнота. Но не из-за расстроенного желудка и уж точно не из-за переедания. Она даже не кажется ему настоящей, словно она какая-то фантомная, выдуманная. По телу проходит жар. Как же поговорить хочется… Но мгновение назад Саске снова не смог обернуть мысль в правильный набор звуков — в виски ударило так, словно кто-то зарядил ему щелбан.       — Итачи, а ты… — И что же в этом сложного? — Задумывался когда-нибудь о чём-нибудь эдаком?       — М? О чём ты?       — Ну… Почему ты живёшь, например? Для чего…       — Нет, — отрезает он, странно посмотрев на Саске. — У меня нет на это… — Саске никогда не был чересчур общительным, а лезть в душу без надобности не в стиле Итачи. Вспоминаются длинные волосы и беспокойный прищур. Может быть и не мешало бы расспросить, хоть он и догадывается, в чём причина, но, как всегда, не найдётся… — времени. — Само пройдёт. Не подросток уже.       Табурет неприятно скрипнул, проехавшись по кафельному полу.       — Это ведь поток мыслей. Как на него может не хватать времени?       — Запросто. В голове много важной информации, я не могу забивать её тем, что мне не нужно.       Не нужно. Или, скорее, просто не интересно. Кому, как не Саске, понять его? Он обучается той же специальности и зубрит те же самые термины, законы и правила.       — В чём смысл тех правил, которые ты учишь, если ты всё равно умрёшь? Как и те, кто в твоих консультациях так нуждается, собственно.       Саске упирается взглядом в пол. Языком, словно шпателем, снял со стены подсознания последний слой краски, который скрывал неприглядную надпись, оставленную перманентным маркером.       — Хочешь жить — умей вертеться, Саске. Я всегда тебе это говорил, — произносит Итачи с лёгкой улыбкой на губах. Все углы он сглаживал именно ей. Но теперь хочется напороться на тот самый угол и удариться о него лбом.       — Довертишься однажды.       — Ты есть собираешься, нет? Я сколько раз у тебя это уже спросил.       — Нет, — опрокидывает Саске и проходит в коридор. С однокурсниками у него и то было больше общего. Если учесть, что половина группы постоянно опаздывала и всё общение строилось на: «Скинь конспекты». Душно.       В комнате спёртый воздух, перед уходом он забыл открыть форточку. Стало ещё более душно. Садится на кровать и смотрит на письменный стол, на котором лежит открытая на девятнадцатой странице книга. Пару дней назад Саске пытался заставить себя сделать хоть что-то, кроме бесконечного проматывания лент в социальных сетях. На глаза попалась книжка, которую он давно хотел прочесть, но всё был занят — чем только?.. — и только перекладывал её с полки на полку, как бы напоминая себе о её существовании. Время пришло, дела закончились. Даже за стол сел, чтобы не уснуть случайно и не уронить её на лицо. Бумага шелестела, он переворачивал страницы, не дочитывая даже до середины. Наверное, история и правда была интересной… Этого Саске узнать так, увы, и не смог. Попроси его пересказать — посмотрит в сторону и вздохнёт только.       Специально ведь раскрытой оставил. Чтобы в глаза иголкой впивалась, призывая сесть и продолжить. Книжечка тонкая совсем; повесть, на написание которой у автора могло уйти всего пару деньков. Даже это осилить не может. Зато кучу букв с экрана воспринимает исправно. Разница в чём? Голова пухнет — подушка, переполненная перьями, острые концы которых протыкают ткань и выступают наружу. Саске подходит к столу, хватается за твёрдую обложку и закрывает. Проводит пальцами по названию, буквы вжаты внутрь. Ногой открывает самый нижний ящик и сбрасывает книгу туда.       Как скоро она разложится, если оставить её лежать так годами? А он сам? У любой вещи есть условия хранения, чтобы она протянула подольше. У него же есть куча правил и установок, которые следовало бы соблюдать. Но если рано или поздно всё это по-любому оборвётся, то есть ли в них смысл? Он может сотворить что угодно. Перестать выходить из комнаты, ударить прохожего или…       О, Господи.       Саске упирается руками в стол и косится в сторону телефона. Что за ненормальные порывы. Если сделать это… сможет ли он почувствовать нечто особенное? Если кто-то узнает, то осудит мгновенно. А может и не только его. Рука сама тянется, чтобы набрать нужный номер, но Учиха вовремя себя одёргивает. Ещё рано. Без подготовки такое не провернёшь.       Замок на ручке двери щёлкает. Щёлкает второй раз. Итачи всё равно не соизволит зайти. А если и соизволит, то так будет даже интереснее.

***

      Пыль на пылесосе и забившийся в решётку банки моющего средства порошок. Когда проводишь вечер на кухне не один, а в компании приятного молодого человека, то положено курить и разливать, как минимум, вино. Но молодому человеку давно не пятнадцать, чтобы требовать подобное. А владельцу квартиры уж подавно.       — Вы придерживаетесь какого-то определённого философского направления? Я только этого понять не могу… — звучит приятный юношеский голос. Его обладатель поправляет очки.       — Раньше придерживался экзистенциализма. Повзрослев понял, что и там со многим не могу согласиться, — Орочимару вздыхает, отводя взгляд к окну.       — С чем конкретно?       — Я думаю, ты и сам понимаешь. Я не считаю человека свободным в своих решениях. Как и ограниченным. Ничто из этого не подходит. Всего лишь химический процесс.       — Точно, вы ведь уже говорили об этом…       — Будь внимательнее, Кабуто. Не люблю повторяться.       Повтор — самое скучное, что может произойти с человеком. А схожих, чуть ли не одинаковых людских судеб, Орочимару повидал немало. Но как же интересно получилось с братьями Учиха. И вроде бы похожи до одури, что внешне, что избранным путём, а подход и мышление разное. Орочимару щурится и отводит взгляд в сторону. Он не поверил Итачи тогда, в его словах было слишком много приторной лести; хотелось выпить литр — а то и два — воды, как после пирожного, из которого вытекает карамель. Однако маленькая надежда в нём ещё жила. Ох уж эта наивность… За семь лет он сбросил старую кожу и обзавёлся новой, ещё более толстой и ребристой.       Единственное различие, которое он сразу между ними отметил — это взгляд. В старшем горела уверенность, он ни на секунду не сомневался в правильности принятых решений. Саске же просто не понимал, где находится. И с каждым последующим занятием пелена апатии всё больше покрывала его глаза. Любой бы, увидев лицо Учихи на пересдаче, сказал: «его просто не узнать». Только Орочимару узнал.       — Профессор Орочимару.       — М?       — У вас телефон звонит.       И правда. Включён беззвучный режим, но вибрирует он так, что не услышать было сложно. На экране крупными буквами светится: «Неизвестный номер».       — Возьмёте?       — Я никогда не сбрасываю. Неблагодарное это занятие.       Орочимару проводит по экрану пальцем и прикладывает телефон к уху, параллельно убавив на нём громкость.       — Почему ты всё ещё жив? — не говорит, а плюётся звуками. Рот находится прямо у микрофона и шумное дыхание заглушает сказанное. Приходится помолчать пару секунд, чтобы сложить отдельные слоги, как мозаику, воедино.       — А с чего бы быть мёртвым? — как шустро Саске перешёл на «ты».       — Я не о том. Как вынес всё это?       — Что «это»? — хмыкает Орочимару,       — Не важно, — опрокидывает он и вздыхает ещё громче. Палец машинально нажимает на нижнюю кнопку качели громкости. — Я хочу поговорить. Мы можем встретиться?       — Можем, — после недолгой паузы отвечает Орочимару. — Только я никуда не пойду.       — Где ты?       — Дома, — встречи со студентами для него дело абсолютно обыкновенное. И Кабуто, разглядывающий царапины и разводы на стёклах своих очков, тому подтверждение.       — Ещё лучше. Вышли адрес.       Не оставляет пробела — сразу отключается. Кабуто убирает микрофибровую тряпочку в маленький карман джинсов и, ничего не сказав, встаёт со стула.       — Не торопись.       — Так времени сколько… Мне правда пора.       В мутных не от грязи зеркалах — их брызгали средством для стёкол, но тряпкой провести не удосужились — Кабуто находит себя. В убежище квартире Орочимару всё не так, как у него дома, в котором те же самые зеркала завешаны чёрными полотнами. Просьбы бьются о стены его комнаты, но так и не становятся услышанными. Звукоизоляция чересчур хороша. С Орочимару ни кричать, ни даже повышать тон не приходиться — услышит шёпот и только спасибо скажет. Не любит шум без веских на то причин, а таковых, по его словам, немного. В одиночестве привычно, даже спокойно, но перекинуться парой фраз с кем-то понимающим просто необходимо. Будь то близкие друзья или преподаватель… Кабуто не видит особой разницы. Правда встречи с Орочимару длятся гораздо дольше — темы для разговора не иссякают, в то время как прогулки по паркам с друзьями заканчиваются через час-второй. Даже фонари, освещающие извилистые дорожки, застать не успевают.       У Кабуто нет поводов идти обуваться прямо сейчас.       — Когда он… или она приедет?       — Оставайся ещё минут на двадцать.       Табурет, задвинутый под стол, возвращают на место — деревянные ножки с тканевыми набойками беззвучно прокатываются по кафельному полу. Почти вся мебель выглядит поношенной. Свежестью пылает разве что электрическая плита. Старая газовая вышла из строя месяц назад.       — Кстати, как ваша змея поживает?       — Поживает и ладно. Временами её рацион кажется более разнообразным, нежели мой.       Террариум, точно. Чуть ли не единственный источник жизни — озеленённое замкнутое пространство, освещённое маленькой лампой. Шорохи и шипение, оповещающие о голоде, ставят процесс омертвения квартиры на паузу. Что-то в ней ещё стремится жить, не во всём она подражает хозяину. Орочимару было интересно понаблюдать за другим живым существом и Кабуто помнит, как впервые увидел эту змею — она была настолько изящна, что поначалу показалась ему игрушечной. Но стоило Орочимару приоткрыть крышку, как она тут же зашевелилась, готовая напасть на пальцы, сжимающие мясо — те мысли тут же его оставили.       — Я слышал, о них нелегко заботиться.       — Смотря что именно ты подразумеваешь под «нелегко».       Но чем-то питомцы точно похожи на своих хозяев. И энергетика рано — совсем не поздно — просочилась внутрь её продолговатого тела. Бросаться на его руку она перестала уже со следующей недели — терпеливо дожидалась куска пищи на дне.              Проходит двадцать и пять минут, Орочимару лениво наблюдает за тем, как Кабуто впопыхах завязывает шнурки на зимних ботинках, извиняясь за то, что не уследил за временем. Чрезмерная вежливость никогда не казалась ему оправданной, несмотря на то, что её причины он понимает отлично. Угодить, возыметь надежду на дальнейший контакт. Что за глупости, будто он когда-то выгонял его из дома.       — До свидания, — произносит Кабуто и исчезает за дверью. Орочимару успевает только кивнуть. Закрывать её бессмысленно, скоро на пороге объявится новый гость.       Шарф прикрывает рот и половину носа, из-за чего очки быстро запотевают, размывая поле зрения. Кабуто нащупывает «первый этаж» на панели кнопок. Путь с пятого этажа до первого занимает несколько секунд, его место в кабине тут же заменяет некто, укутанный чуть меньше, чем он — по очертаниям, вместо надутого пуховика, на нём висит расстёгнутое пальто. Но разглядывать одеяния незнакомого человека точно ни к чему, важнее сейчас выбраться на холодный воздух, чтобы стёкла снова стали прозрачными.       А ещё важнее наконец докопаться до сути. Саске уже все руки изгваздал. Лифт издаёт неприятный писк, когда останавливается на пятом этаже. Номер квартиры даже искать не приходится — дверь приоткрыта, остаётся только зайти.       И Саске заходит.       Пальто спадает с плеч, вскоре оказываясь сложенным на исцарапанной тумбе. Вот значит, где он обитает? Задавая тот бесполезный вопрос пару месяцев назад, Саске точно не думал, что окажется здесь. Да и какая разница.       Орочимару не встаёт с табуретки, чтобы встретить его — кладёт ногу на ногу и облокачивается на стол, покрытый старой полосатой клеёнкой. Руки Учихи покраснели, двигать ими сейчас больно, поэтому он просто опускает их вниз и плетётся на кухню. Снова кухня, и снова слева. Планировка слишком напоминает домашнюю.       — Мы можем уйти в другую комнату? — спрашивает Саске, встав напротив него, даже не поздоровавшись.       — Какая в этом необходимость?       — Идём.       И они идут. Идут по скрипучему полу в коридоре, пытаясь на задеть мизинцами отходящие в некоторых местах плинтуса. Мышцы напрягаются, вскоре расслабляясь, подобая сердечному ритму. Шаг влево — спальня. В глаза сразу бросается не заправленная односпальная постель, стоящая ровно посередине комнаты. Пустынно… Так кажется. Он ещё не оборачивался и не смотрел на стеллажи и шкафы, что расположены прямо за его спиной.       Орочимару. Смотреть на него сейчас странно. Не тревожно, не страшно, он не раздражает даже. Всего-навсего… странно. Преподаватель? Да нет. Уже нет, он нечто большее. Он сделал то, чего преподаватели делать не должны: затронул те темы, которые затрагивают разве что приставшие на улице фанатики или пьяные друзья, которым в голову ударило «порассуждать». Но Карин и Суйгецу точно о таком не думали, а на Итачи спиртное действует, как снотворное. Снова делает выводы, основываясь невесть на чём — откуда он знает, что они не думали, если и не пытался завести об этом разговор? Пора начать пользоваться личным опытом, но сперва его нужно заработать.       Смотрят. Орочимару понятия не имеет, что закралось в голову Учихи. По взгляду понять невозможно, а по поведению можно только догадываться.       — Я хочу переспать с тобой, — произносит медленно, не тараторя даже. Впивается взглядом в лицо Орочимару и мысли о странности или ненормальности просьбы тут же его покидают: ни одна мышца на его лице не дёрнулась, даже не моргнул. Разве что уголок губ приподнялся, но Саске уже давно перестал понимать значение этого жеста. Быть может, нервный тик. — Ну?       Голову приходится опустить, чтобы продолжить наблюдение — Орочимару садится на кровать, сминая однотонное постельное бельё болотного цвета. Глядит на Учиху исподлобья, прямо как тогда, во время их первого разговора в аудитории.       — Я асексуален, Саске. И близость со студентами точно вне моих интересов, — поясняет он, заводя руки за спину и опираясь на них.       — Асексуальность и импотенция — это разные вещи, нет? Я хочу с тобой переспать, — вторит он, сложив руки на груди — отогрел, здесь довольно жарко. Комнатушка хоть и маленькая, но батареи целых три.       Не задаст лишнего вопроса, не уточнит, словно и без того всё ясно. Становится обидно, ведь это чуть ли не единственный раз, когда на бесконечные «зачем» да «почему» Саске мог бы ответить исчерпывающе. Ему хочется проверить, есть ли смысл в физическом контакте… но не с кем-то. А с тем, кто его всякого смысла лишил.       Он не зря готовился. Он не зря разваливался раком на постели, проталкивая пальцы внутрь, игнорируя разного рода сопротивления собственного тела. Точно не для того, чтобы получить такой глупый отказ. От Орочимару многое и не требуется — побыть куклой всего-то. Но и настоящей куклой заменить не получится. Нужен именно он. Он и всё тут.       — Я всё сделаю сам, ты только…       Затыкается, заметив, что Орочимару сдался: подаётся телом назад, чтобы устроиться на единственной взбитой подушке. Руками указывает на пах, словно приглашая. Вышло более гостеприимно, чем тогда, когда Саске только заявился на порог.       Наверное, следовало бы что-то сказать. Да нечего.       Тишину могла бы скрасить звякнувшая пряжка ремня, но её нет ни на одном, ни на другом. Все джинсы Саске впритык, а на штанах Орочимару отсутствуют шлёвки. Они снимают низ одновременно. Слышен лишь шорох ткани.       Где чувство отвращения? Оно не появилось в момент зарождения этой бредовой идеи и не появляется сейчас, когда Саске подходит ближе и седлает его, чувствуя, как в колени впиваются сухие хлебные крошки.       — А ведь многие горы свернуть готовы, чтобы получить это… — бурчит под нос Учиха стягивая с Орочимару нижнее бельё. Его грудь слегка приподнимается, Орочимару дышит размеренно, смотря в сторону. Происходящее в стороне его прямо-таки влечёт, гипнотизирует… Настолько, что даже губы не поджимает, когда пальцы его студента касаются члена в разных местах; надавливают, поглаживают. Так аккуратно причём, что это могло бы показаться ему забавным, будь он хоть немного вовлечён в процесс. — Так глупо, — продолжает Саске, концентрируясь на том, что внизу. Они одинаковы. Однако «ласки» даются ему легко не только потому, что он знает, как всё устроено.       Если об этом узнают, если Орочимару вдруг сменит пассивность на активность, если его завтра сожрёт внезапно объявившееся чувство стыда, то он всего лишь… исчезнет. И в пару мгновений или минут — зависит от избранного им способа — перестанет быть инициатором. Может, в институте и посмеются, но его это уже никак не будет касаться. Действия не имеют значения, так как те, кто будут о них осведомлены, тоже сотрутся однажды. История не такая легендарная, чтобы передаваться из поколение в поколение, но достаточно скандальная, чтобы её обсуждали. Саске рискует, риска не осознавая. Тело непроизвольно вздрагивает.       — Возможно, — сиплым, отсутствующим голосом добавляет Орочимару, положив руки на футболку так, словно ему есть, что прикрывать. Ни одна девушка, предпочитающая миссионерскую позу, в постели с Саске не вела себя так «скромно», как он. Сбивает с толку. Опыта с мужчиной у Учихи ни разу не было, хоть и не брезговал. А ведь как посмотреть… Может Орочимару просто репетирует то, как будет лежать в гробу.       Вздох. Саске приподнимается и тянется к джинсам, что оставил валяться на краю кровати. Нащупывает карман и выуживает оттуда маленький тюбик вазелина. Аптечная смазка — что может быть хуже? Слышал, знает, но волновался об этом недолго. Он не работал во время сдачи сессии и после. Денег осталось не так много, чтобы отваливать их за лубрикант на силиконовой или водной основе.       Волосы Орочимару, влажные у кончиков, лесками обвивают маленькую прямоугольную подушку — он не расчёсывал их с самого утра. Его воскресенье началось с этой позы, ей и закончится. Особой разницы не чувствует, разве что Саске, сидящий сверху и снимающий с себя бельё, навевает воспоминания. В тот день всё было так же — поза, обстановка, разговоры, — только он был полон надежд почувствовать хоть что-то приятное, возбуждающее, то, что по словам многих помогает отключиться от мира. И да, Орочимару отключился, но не из-за того, что партнёр смог довести его за руку до самого конца и даже немного дальше. Из-за того, что стало скучно настолько, что мысли увлекли его больше, чем рот, ласкающий его член. Отвращение, желание отмыться… нет. Не было. Было лишь желание уйти и занять себя чем-то более стоящим.       — У меня нет презервативов с собой.       — Не важно.       Холодно. Вазелин не успел отогреться, Учиха забыл о том, что пару минут назад он шёл по ледяному воздуху в тонких джинсах, рассчитанных на осень. По телу пробегают мурашки, Саске толкает смазанные пальцы внутрь, а после, выдавив ещё, проводит по головке члена Орочимару — он ёжится, но взгляда не поднимает. Змея в террариуме наконец зашевелилась, очнувшись ото сна.       — Ты ходил на ту выставку? — спрашивает Орочимару, вместо того, чтобы застонать. Бёдра Саске на пару секунд оказались на его животе, а после приподнялись.       — Ходил, — отвечает он на выдохе. Двинуться вниз, всего лишь двинуться вниз. — Ходил… — дублирует, ожидая продолжения диалога. Но Орочимару замолкает и момент остаётся пустым. Таким же пустым, как и всё вокруг: лишённое всяких эмоций тело, на котором сидит не более экспрессивный Саске, стена, в которую то и дело врезается взгляд, даже эстакада за окном — ни единой машины; даже змея пустая, но это временно, её уже заждалось наполнение. А нет. Всё же что-то в эту полую чашу капнуло: попытка захватить ртом как можно больше воздуха. Саске слишком резко дёрнул бёдрами вниз.       Член Орочимару не зашёл слишком далеко, но ощутимо. Особенно для девственного Саске, который только сегодня понял, каково это ощущать кого-то в себе, а не себя в ком-то.       Футболка Орочимару задралась, обнажив его плоский, худощавый живот. Саске перекладывает руку на него, ища опору, но резко одёргивает — слишком мягко, словно напрямую касается его кишечника — ещё чуть-чуть и раздавил бы. Рука движется выше, но останавливается из-за преграды в виде кистей, сложенных вместе. Добраться до грудной клетки не получается, но может оно и к лучшему — вдруг рёбра окажутся такими же тонкими, как и кожа. С виду… Учиха решает проверить и зажимает небольшой участок не стриженными ногтями, словно пинцетом. На ней остаётся красный след.       Орочимару ведёт бёдрами, выбивая из Саске удивлённый вздох. Но лишь показалось, что это был шаг навстречу — ему всего-то стало неудобно лежать в одном положении, конечности затекают.       Свобода. Свободой Саске именовал эту затею у себя в голове. Не побегать в поле голышом, не уйти с надоевшей работы, не пойти наперекор родительским установкам и перевестись на дневное обучение в другой вуз. Это не вошло в ветку ассоциаций к слову, которое знаменует полную независимость. Зато сесть на член к преподавателю и повертеться на нём пару минут… Новые ощущения, то, чего он никогда не делал и не сделал бы, если бы не произнёс тогда ту ересь про смысл. Ну и как оно? Больно? Да нет. Неприятно, может быть? Немного, не критично совсем. Ну так как? Как же?       Никак.       Совсем?       Да.       Бёдра вниз. К горлу начинает подкатывать тошнота, Саске перекладывает руку на шею, словно удерживая её в себе. Да ему даже блевать нечем, потому-то и тошно. Так и не поужинал, а ведь Итачи настаивал.       Носится взглядом по комнате, в надежде зацепиться за что-то. Может в углу оторвались обои или с потолка штукатурка упадёт… Увы, в плачевном состоянии оказался только коридор, а в спальне всё до унылого чисто. Шорох, который Саске услышал ещё в самом начале, становится громким настолько, что игнорировать его уже не получается. Раздаётся он с той стороны, в которую с таким упорством и упоением глядит Орочимару. Учиха медленно оборачивается и вздрагивает, отчего мышцы сокращаются. Не заметить змею, сидящую в стеклянном ящике, прямо около окна надо было постараться. Заслужил медальку. Щурится из-за спазма, но вместе с тем лучше разглядывает её полосатую чешуйчатую шкурку и… мышь. Которую она уже проглотила наполовину.       Тело ослабевает, скоро перейдёт в автономный режим само по себе. Ритмичные фрикции тому симптом — убаюкивают, отбирая последнюю энергию. Он бы мог посочувствовать мышке, поневоле ставшей находкой для хищника, но не привык испытывать к себе жалость. Интерес Саске террариум не удержал — полминуты хватило, чтобы разглядеть всю зелень и пластиковые декорации внутри него.       Свет, зажжённый на кухне, карабкается до комнаты через короткий коридор и находит отражение на слизистой глаза Орочимару, когда их с Саске взгляды наконец пересекаются. В противовес безразличному выражению лица, звучит голос, неожиданно, родительский:       — Не надоело ещё?       — Надоело, — отвечает Саске. Смазка хлюпает последний раз.

***

      — Что это? — хрипит Саске, свернувшийся клубком позади Орочимару. Он указывает на белую одежду, рукав который выглядывает из-за приоткрытой двери.       — Мой санитарский костюм.       — С… что? Санитарский? — переспрашивает Саске, прищурившись.       — В институте я появляюсь только по вечерам не просто так. По утрам я работаю в морге.       Однако даже там он сумел подхватить студента. Кабуто проходил медицинскую практику именно в этом месте.       — Знаешь, Саске… — продолжает Орочимару, повернувшись к нему лицом. — Мне есть, что показать тебе там.       — Где «там»?..       — В морге. Придётся рано встать. Я подготовил тебе спальное место на кухне. Иди ложись.