Мы не следуем моде, детка, мы задаем в ней тон

Дзынь. Бакуго: заскочи в студию в 5. Сердце Шото уходит в пятки. Закрадывается дурное предчувствие. Он ждет, но Бакуго ничего не объясняет. Шото перечитывает сообщение, прокручивая в уме каждое слово, будто это каким-то образом прольет свет на замысел Бакуго. Он кусает губы. Неужели… Неужели Бакуго рассержен из-за последних новостей? Непонятно. Сообщение сдержанно-короткое, но опять же, Бакуго всегда такой в переписках. Ужас сворачивается внутри все сильнее. Шото с трудом сглатывает ком в горле. Недовольство его непреднамеренным каминг-аутом уже сказалось на его поддержке некоторыми другими брендами. …Кроме того, мысль о потере Бакуго в качестве спонсора причиняет бо́льшую боль, чем потеря всех остальных. Он старается не думать почему. Шото поднимает глаза на телевизор. На экране сменяются снимки-доказательства, где он, сидя на диванчике в популярном гей-клубе, потягивает коктейль и болтает со своим предполагаемым бойфрендом — бывшим одногруппником, с которым не виделся со времен университета. Два ведущих сообщают о скандале с таким же усердием, как о срочных политических новостях или погоде. Он плотно сжимает губы. Взяв пульт, выключает телевизор. Шото не понимает. Откуда такой большой интерес к его личной жизни? К его сексуальной ориентации? Какая разница, какой пол ему нравится? Он предпочитает парней девушкам, и что? Он просто такой. Он не может изменить это. И он не стыдится. Да, он держал свою сексуальную ориентацию в секрете из-за работы и желания не высвечивать личную жизнь перед общественностью. Но, когда появились фотографии папарацци, больше не было смысла скрывать. Зачем лгать? Он не может — не хочет — прятаться всю оставшуюся жизнь. Когда-нибудь в будущем Шото хотел бы завести отношения. Кроме того, отрицать, что он гей, сейчас только для того, чтобы в будущем появились другие компрометирующие фотографии, — а они появятся, потому что папарацци, как гиены, всегда где-то поблизости, всегда затаиваются в засаде в поисках жертвы, — было бы еще более вредно для репутации. Да и неправильно. Он не хочет быть одним из тех, кто лжет себе и своим поклонникам. Его компания точно не возражает. Собственно, Шото не жалеет о самом каминг-ауте. Ему жаль, что это произошло не на его условиях. Шото хочет, чтобы все перестали разбирать по косточкам его ориентацию, как будто она — единственное, что его определяет. Он хочет, чтобы о нем судили по его работе, и то, что его ценность как актера сейчас подвергается сомнению, заставляет Шото стиснуть зубы от разочарования. Дзынь. Дзынь. Дзынь. В ответ на непрерывные сигналы уведомлений Шото приподнимает бровь. Достает телефон и проводит пальцем по экрану. Яойорозу: Ты в порядке? Яойорозу: Мы с Кьекой заскочим в обед, хорошо? Яойорозу: Только никуда не выходи! Я слышала, репортеры пытаются взять у тебя интервью. Шото слегка улыбается. Он уже видит, как озабоченно хмурится Яойорозу. Прежде чем он успевает ее успокоить, телефон снова пиликает. На него обрушивается целый шквал входящих сообщений. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Мидория: Прости! Я только что вернулся! Слышал, что случилось. Ты в порядке? Пожалуйста, позвони как можно скорее Мидория: Гм Мидория: Если только ты сейчас не отдыхаешь. И если хочешь об этом говорить. Мидория: А вообще, ни о чем сейчас не беспокойся! Пожалуйста, береги себя! Шото хмурится. Разве Мидория не снимается за границей? Должно быть, он увидел заголовки газет, когда возвращался домой. Теперь Шото грызет чувство вины, что расстроил друга в первые же минуты, как тот сошел с самолета. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Урарака: Держись! Урарака: Мы все с тобой, несмотря ни на что Урарака: Скажи, если тебе что-нибудь понадобится, хорошо? Шото кусает губы. Ему не по себе от того, что все из-за него волнуются… но приятно чувствовать поддержку друзей. Ему с ними правда очень повезло. Шото поспешно отвечает. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Гендиректор Накамура: Тодороки-кун, пожалуйста, оставайся дома несколько дней Гендиректор Накамура: СМИ все раздувают. Это будет трудно сдержать Гендиректор Накамура: Тебе правда не следовало подтверждать слухи Гендиректор Накамура: Держись подальше от всех соцсетей. Пожалуйста. Гендиректор Накамура: Давай встретимся завтра в 2 часа, чтобы обсудить твои перспективы. В моем кабинете. До встречи. Шото поднимает бровь. Встреча завтра? Перспективы? Он усмехается. Это такой завуалированный способ сказать, что компания хочет расторгнуть с ним контракт? Дзынь. Дзынь. В груди вспыхивает гнев. Не утруждая себя чтением новых сообщений, Шото выключает телефон. Обводит невидящим взглядом погруженную в тишину комнату. Это просто смешно. Он, может, и не ветеран в этой области; он знает, что еще есть куда совершенствоваться, но его работа всегда была последовательной и на должном уровне. Прошлогодний фильм возглавил рейтинг кассовых сборов, и с тех пор предложения о работе и сделках с брендами хлынули потоком. И все же компании не хватает решимости — или порядочности, — чтобы поддержать его в первой же возникшей «проблеме»? Спонсоры — это одно, но компания, которая наняла его сразу после дебюта, — это… Осознание предательства пронзает его, словно ножом. Шото потирает виски и выдыхает. Так, ладно. Он должен начать искать адвоката на случай, если переговоры пойдут наперекосяк.

***

— Да. Спасибо, — заканчивает Шото. Он связался с адвокатом, которого порекомендовала Джиро: он помогал ей расторгнуть контракт с ее предыдущей студией звукозаписи. Хороший выбор, думает Шото. Ему нравится педантичный и прямолинейный подход адвоката. Глаза Яойорозу вспыхнули редким гневом, когда он высказал свои подозрения. Да что там, он никогда не видел ее настолько разъяренной. Шото хмурится, надеясь, что она не сделает ничего опрометчивого. Момо по-прежнему на хорошем счету в компании, и его проблема не должна повлиять на ее деловые отношения. Он мельком смотрит на часы. 16:15. Если выедет сейчас, то доберется до центра вовремя. Шото откидывает волосы назад и надвигает на глаза черную бейсболку. Схватив ключи и первое попавшееся, брошенное на диван синее пальто, он выходит за дверь. Динь! Двери лифта раздвигаются на подземной парковке. Он едва успевает сделать два шага, как вдруг слышит стук тяжелых, быстрых шагов по бетону. Что? Кто? Встревоженный, Шото быстро поворачивает голову. Щелк! Щелк! Щелк! Вспыхивает свет. Камеры выдвигаются, меняя масштаб, и непрерывно щелкают. К нему нетерпеливо бросаются, сжимая диктофоны и безостановочно выпаливая дробь вопросов: — Тодороки-сан! Это правда, что вы гей? — Что вы можете сказать своим поклонникам, которые все это время думали, что вы натурал? — Компания DANRO отказалась от вас как от своего представителя! Как вы к этому относитесь? — Человек на фотографии — ваш любовник? Тодороки-сан! Шото еще ниже натягивает козырек бейсболки, резко отворачивается и морщится. Черт возьми. Как сюда попали папарацци? Куда смотрят охранники? Нахмурившись, он опускает голову и быстро шагает к своей машине. Репортеры гонятся за ним, громко стуча каблуками за спиной. Его пульс учащается. Он сжимает ключи в кармане и ускоряется. — Тодороки-сан! Вы все еще снимаетесь в «Алой луне»? Будут ли задержки? Или изменения в… Шото захлопывает дверцу машины, обрывая мужчину. Включив зажигание и переключившись на заднюю передачу, дважды предупреждающе сигналит. На парковке оглушительно громко раздаются гудки. Испуганные репортеры и операторы отскакивают назад. Он сразу выезжает с парковочного места, переключается на переднюю передачу и дает по газам. Шины визжат по асфальту, когда он покидает гараж. С колотящимся сердцем Шото смотрит в зеркало заднего вида. Папарацци, явно разочарованные, резко жестикулируя, препираются с запоздавшими охранниками, которые преграждают им путь. Вниз по шее ползет недоброе предчувствие. Пройдет какое-то время, прежде чем все уляжется. Если СМИ настолько изголодались по сочным пикантным новостям, то его история будет на первых полосах по меньшей мере еще недели две. Шото вздыхает. Как утомительно. Неудивительно, что Яойорозу и Джиро уговаривали его сидеть дома и не высовываться.

***

Шото останавливается перед кирпичным входом в переоборудованный склад. Его переполняет холодный, темный, словно чернила, ужас, который начинает из потемок проступать наружу. Он кусает губы. Нет смысла тянуть время. Он войдет, примет новость как данность и уйдет. Боль будет быстрой, как от сорванного пластыря. Шото делает глубокий вдох и, собравшись с духом, входит в студию. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь огромные окна, падают на выбеленные кирпичные стены, испещряют шоколадный деревянный пол мерцающими золотыми узорами. Рулоны ткани тянутся вдоль всей стены по левую руку. Множество манекенов тут и там стоят по всему складу. Большинство из них голые, но некоторые задрапированы подколотой у белых талий тканью. Шото проходит мимо вешалок с различными рубашками, брюками и пиджаками. Яркие цвета расплываются перед ним, как мазки краски. Каждый раз, когда он оказывается здесь, создается впечатление, что он входит в огромную гардеробную. Шото оглядывается. Странно. Обычно в такое время в студии кипит бурная деятельность. У Бакуго не так много помощников, но то, как их ноги порхают по комнате, а руки — по рабочим столам, заряжает воздух насыщенной, неистовой энергией. Шото каждый раз видит, как они несут горы ткани, отмеряют ее или лихорадочно шьют, чтобы уложиться во всегда горящие сроки. Сегодня тут никого. Шото окидывает взглядом швейные машинки, рабочие столы, заваленные рулонами ткани, коробками с пуговицами, нитками и всякими аксессуарами. Ужас снова обдает его холодом. Может, это намеренно. Может, Бакуго хочет сообщить ему эту новость лично, наедине. Видимо, он должен быть благодарен за проявленное уважение. Острая боль в сердце его подводит. Шото резко останавливается. Бакуго, опустив голову к блокноту, склоняется над столом. Его пальцы остервенело бегают по странице, набрасывая эскиз. Полностью сосредоточенный на своей задаче, он, кажется, вообще не замечает вошедшего. Шото решает подождать. Его взгляд блуждает по знакомым растрепанным светлым волосам и синей ручке, заложенной за проколотое ухо, затем ниже, по высокому вороту черного свитера с закатанными до локтей рукавами, заправленного в черно-белые клетчатые брюки. Бакуго рассеянно постукивает ногой, и кожаный армейский ботинок тяжело бухает по деревянному полу. Шото зачарованно наблюдает. Его восхищает, что Бакуго, на первый взгляд такой импульсивный и дерзкий, неожиданно оказался перфекционистом. Он всегда принимает активное участие в подготовке мероприятий и кампаний, которые Шото проводит для его бренда. Бакуго может быть высокомерным, но он страстно любит свою работу и каждой новой коллекцией доказывает свой талант. Шото уважает это, любит его непоколебимую решимость и готовность бросать вызовы себе и другим. Его взгляд перемещается к накачанным мышцам и слегка выступающим венам на обнаженных предплечьях Бакуго. То, что он находит Бакуго несправедливо привлекательным, ни капельки сейчас не помогает. Цветной карандаш скользит вниз по странице, а потом Бакуго наконец откладывает его и вздыхает. Хрустнув костяшками пальцев, он поднимает голову и заметно напрягается от удивления. — Скажи что-нибудь, если ты здесь, Половинчатый, — нахмурившись, ворчит он. Слишком привыкший к прозвищам от него, Шото лишь пожимает плечами в ответ. Бакуго выходит из-за стола, мотает головой и коротко говорит: — Идем. Что? Куда им нужно идти? Сбитый с толку, Шото с полминуты смотрит на удаляющуюся спину Бакуго, прежде чем его мозг снова начинает работать. Он спешит следом. Ох. Вероятно, Бакуго хочет взять бумаги для расторжения контракта. Довольно странно: его ведут в примерочную. Затем Бакуго выкатывает стенд с вешалками. Шото моргает, глядя на разнообразные костюмы и длинные пальто. Это явно не юридические документы. Растерявшись, он спрашивает: — Что это? — Новая весенняя коллекция, — рассеянно отвечает Бакуго, роясь в куче вещей на соседнем рабочем столе. Весенняя коллекция? Почему Бакуго отдает ему весеннюю коллекцию? Какое это имеет отношение к контракту? У Шото не укладывается в голове. Непонимающе уставившись на стеллаж, он блеклым тоном спрашивает: — Что мне с ней делать? Бакуго резко вскидывает голову и выплевывает резким от неверия голосом: — Ха? Носить! А что еще, черт возьми, ты делаешь с одеждой? — Ты хочешь, чтобы я ее надел? — не менее недоверчиво переспрашивает Шото. Должно быть, он ослышался. Бакуго стоит с разинутым ртом. Шото старается не двигаться под его шокированным взглядом. Наморщив лоб, Бакуго требовательным тоном спрашивает: — Да что с тобой сегодня, черт возьми? Мне нужно сделать примерку перед твоей чертовой фотосессией! Это тебе не в новинку. — Он грозно указывает на примерочную и гаркает: — Скорее переодевайся, идиот! Фотосессия? Какая фотосессия? Шото напрягает мозги. Стоп. Он озвучивает поразившую его мысль: — Я все еще представляю твою весеннюю кампанию?! Бакуго пристально на него смотрит. Проходит несколько мгновений тишины. Бровь Бакуго начинает заметно подергиваться. Он вскидывает руки и, явно сытый по горло его тупизной, рявкает: — Кто же еще, твою мать?! — Подозрительно глядя на него, Бакуго рычит: — Ты все еще в полусне, Половинчатый? Что за глупые вопросы? — Но я думал… — Шото резко обрывает себя. Он не может сказать, что ждал увольнения. Но он все же не понимает. Неужели Бакуго каким-то образом до сих пор не знает? Конечно, новости о публичном признании Шото, что он гей, сейчас в тренде во всех соцсетях. Но, может, Бакуго был настолько погружен в работу, что ничего не заметил? Шото колеблется. Тихо говорит: — Я сегодня не вижу твоих помощников. Бакуго пожимает плечами и отвечает просто: — Подумал, ты не захочешь, чтобы тебя сегодня беспокоили. Шото вздрагивает. Подождите-ка. Значит, Бакуго таки знает. Но тогда… Тогда почему он так себя ведет? Неужели ему все равно? Коллекции Бакуго были встречены положительно, но все же он занял пост креативного директора относительно недавно. Каким бы авторитетным ни был бренд, до сих пор многие оценивающе следят за Бакуго, пытаясь понять, сможет ли он продолжить наследие своих родителей. И, конечно, выбор амбассадора бренда играет немалую роль. Шото бросает взгляд на Бакуго. Заметив это, тот скрещивает руки на груди и добавляет слегка оборонительным тоном: — Статисты все равно хотели уйти пораньше. Все время жаловались, что я сдираю с них семь шкур ради новой коллекции. Прислонившись бедром к рабочему столу, Бакуго многозначительно дергает подбородком в сторону стеллажа. Точно. Шото хватает первые несколько вещей и спешит в примерочную. Мысли бесцельно мечутся в голове. Он все еще не понимает. Значит, Бакуго ничего не имеет против? Стянув с себя одежду, Шото переодевается в темно-синий блейзер с блестящими серебряными нитями, изображающими гребень волны, такие же синие брюки и свободную шелковую рубашку сапфирового цвета, которая застегивается по диагонали. У него получается с ней справиться только со второй попытки. Невероятно смущенный, Шото тем не менее выходит и ступает на круглую деревянную платформу. Он сразу же чувствует кожей критический взгляд Бакуго и изо всех сил старается стоять спокойно. Бакуго ходит вокруг него, оценивая, как сидит наряд. Шото вздрагивает от неожиданности: широкие руки скользят по его лопаткам, разглаживая ткань. Бакуго издает недовольный звук; глухо стуча ботинками по полу, обходит Шото и снова оказывается в поле зрения. Он без предупреждения отодвигает полы блейзера и подцепляет пальцами пояс брюк. Сердце Шото замирает. Бакуго оттягивает ткань и хмурится. Снова сверкнув глазами, он с неодобрением заявляет: — Ты похудел. — Он протягивает руку и поправляет низкий вырез рубашки. Теплые пальцы касаются обнаженной ключицы, и пульс Шото снова учащается. Бакуго ворчит: — Сидишь на диете ради роли, Половинчатый? Прикосновение Бакуго жаром задерживается на коже, поэтому Шото не сразу понимает вопрос. Потом качает головой и честно отвечает: — Нет. Я и не заметил, что похудел. Шото и сам теперь смотрит вниз. Он действительно потерял вес? Хм. Ну, его брюки стали сидеть свободнее, чем обычно. Должно быть, сказался график съемок драмы. Бакуго рассеянно говорит: — Хорошо. Тебе не нужно сидеть на диете. Шото моргает. Это комплимент? Не замечая любопытного взгляда Шото, Бакуго снимает с уха ручку и записывает новые параметры. Бормочет себе под нос: — Придется ушить на пару сантиметров. — Не отрываясь от блокнота, велит: — Примерь следующий наряд. Шото поворачивается, чтобы взять его с вешалки. И останавливается. Он шел, ожидая самого худшего развития событий, а вместо этого Бакуго обращается с ним так же, как и всегда. Этот щелчок в голове, подобно спичке, только разжигает любопытство. Бакуго просто ведет себя так, как подобает профессионалу? Или ему правда все равно, натурал Шото или гей? Вопросы теснятся в голове и свербят на языке. Шото выпаливает: — Почему ты все еще держишь меня? Ручка Бакуго тут же застывает на листе блокнота. Подняв глаза, он натянуто спрашивает: — Почему… держу тебя? — Для кампаний, — уточняет Шото, внимательно наблюдая за ним. Бакуго закатывает глаза. — Ты лицо моего бренда вот уже два проклятых года, — отвечает он грубоватым снисходительным тоном. — Какого хрена мне тебя отпускать? — Компания DANRO от меня отказалась, — просто говорит Шото. К его удивлению, Бакуго резко захлопывает блокнот. Его глаза горят неожиданным гневом, и он язвительно выплевывает: — Да, потому что они кучка гребаных бесхребетных мудаков, у которых мозг размером с горошину! Его яростное заявление гремит в пустой студии, Тодороки в шоке отшатывается. Пылая от ярости, Бакуго разражается целой тирадой: — Какие-то безмозглые пользователи интернета поныли, что ты теперь не по семейным ценностям, и что делают эти тупые ублюдки? Бросают тебя, потому что думают, что это повредит их глупым, жалким продажам! — Он повышает голос и саркастически продолжает: — Что они там, блядь, пытаются продавать вообще? А? Это просто бытовая хрень! Вроде можно купить чертову кофеварку, не подавившись своим гребаным консервативным дерьмом, или я что-то пропустил?! — Лицо Бакуго темнеет, и он добавляет кислым от отвращения голосом: — Ссыкуны. Что-то я не видел, чтобы кто-нибудь из них ныл, когда ты был без рубашки на экране. Шото моргает, совершенно сбитый с толку. С чего вообще начать? С недовольства Бакуго решением DANRO уволить его с поста амбассадора бренда? С ошеломительного неподдельного гнева Бакуго? Или осечки, что он, очевидно, знает или даже смотрит теледраму Шото? Вероятно, в продолжение сегодняшнего саботажа его разум бессмысленно цепляется за последние слова Бакуго. Со все еще свирепым выражением лица Бакуго вдруг резко поворачивается на каблуках. Прищурившись, он высказывает вслух догадку: — Подожди, блядь, минутку. Ты что, думал, что я выкину такую же херню? Резкая обида в его голосе заставляет Шото поспешно покачать головой. Он открывает рот, чтобы возразить, но разум все еще жаждет ответов. Он не роняет ни слова. Шото колеблется. Он не знает, почему ожидал, что Бакуго отреагирует отрицательно. Бакуго, конечно, своевольный и категоричный, но он всегда придерживался философии «мне все равно, что делают другие люди, пока они не творят дерьмо или не ведут себя как дерьмо». Кроме того, Шото нравится думать, что за время совместной работы они стали вроде как друзьями — «вроде как» потому, что сближение с Бакуго похоже на попытку погладить капризного котяру. Но, когда Бакуго написал сообщение, пессимизм включился автоматически. Все, что Шото чувствовал, — это страх и ужас, которые обрушились на него темной ледяной волной. От этой паузы Бакуго хмурится еще сильнее. Он отводит глаза, и его лицо при этом напряжено, а челюсти заметно сжаты. Ох, он… он выглядит обиженным. Шото с трудом сглатывает. Думает о звонках и сообщениях, которыми бомбардировали его телефон, когда появились новости; о людях, которые так легко от него отвернулись; о том, как на него внезапно посмотрели другими глазами. Чувство, что его предали, эхом отдается внутри даже сейчас. Может… может, все это беспокоит его больше, чем он думал. Шото выдыхает и, согнув пальцы, тихо признается: — Я просто… Это была долгая неделя. — Он запинается и осторожно спрашивает: — Ты не беспокоишься, что их реакция повлияет и на тебя? Бакуго оборачивается. Суровое выражение не полностью исчезает с его лица, но плечи расслабляются. Он усмехается: — Беспокоюсь? Черт, нет. Я не позволяю людям указывать, что мне делать. И не собираюсь позволять сейчас. Шото моргает. Это ответ в стиле Бакуго. Но в то же время… Ирония в том, что, говоря, что это его не волнует, Бакуго тем самым подтверждает: негативные последствия будут. Шото прячет угрюмый взгляд и кивает. Выражение его лица, вероятно, показательно, потому что Бакуго мрачнеет. Свирепо смотрит и, скрипя зубами, бросает: — Ты не понял. Держать тебя как представителя бренда — значит защищать бренд и его имидж, идиот. Мы, блядь, не продаемся. Не гонимся за трендами, не подстраиваемся под узколобых болванов и плаксивых юзеров в интернете. Мои родители и я… Мы… Аргх! Из его горла вырывается разочарованный звук. Бакуго морщит лоб, пытаясь подобрать правильные слова. Наконец он тычет большим пальцем в вешалку для одежды и рычит: — Слушай. Для нас это не просто одежда. Это позиция, с которой мы, блядь, живем. И наш девиз был, есть и будет «не связывайся со мной». — Он скрещивает руки на груди и бормочет: — Ну, не слово в слово как говорят мой старик и старая ведьма, но это одно и то же, блин. Раздражение пересекает лицо Бакуго, как будто это старый спор, который всплывал уже много, много, много раз. Губы Шото дергаются. Бакуго точно самый упрямый человек из всех, кого он встречал. Утешившись его решимостью, Шото уступает: — Хорошо. Бакуго моргает, а потом, скривившись, произносит ровным голосом: — Серьезно? Ты вынуждаешь меня говорить все это, и это все, что ты можешь сказать в ответ? Шото кивает. Бакуго насупливается. Тычет в сторону примерочной и рявкает: — Иди уже переодевайся! Шото улыбается и поворачивается, чтобы взять следующий комплект с вешалки. Его рука едва успевает коснуться двери примерочной, когда Бакуго внезапно замечает: — Я не беру в модели абы кого. Шото останавливается и удивленно оглядывается. Бакуго уже повернулся спиной, руки чем-то заняты за рабочим столом. Не зная, что именно Бакуго имел в виду, Шото направляется в примерочную. Пока он снимает рубашку, слова прокручиваются в голове. Я не беру в модели абы кого. Это… комплимент? Бакуго говорит, что ему нравится Шото как амбассадор его бренда? Лицо заливается краской. Может быть? Он не уверен, но слова все равно теплом вспыхивают в груди. Только когда Шото натягивает поверх белой водолазки нежно-голубое глазетовое пальто с вышитыми вишневыми цветами, он замечает необычность нарядов. Он опускает взгляд на кремовые брюки с высокой талией. Простой однотонный пояс из атласной ленты странно напоминает пояс оби для кимоно. Он поднимает ногу, и мягкий шелковистый материал с тихим шелестом каскадом осыпается вниз. У брюк более широкие штанины, чем обычно. Шото вскидывает бровь. Одежда Бакуго, как правило, сочетает в себе уличный или спортивный стиль и гранж. Что ж, в этот раз он решил отойти от своего привычного стиля. Шото выходит обратно и любопытствует: — Ты пробуешь что-то новое? Эта коллекция отличается от других. Одергивая его пальто, Бакуго осматривает длину и безучастно отвечает: — Некоторые напыщенные придурки говорят, что мои коллекции слишком обыденны и просты. — Он фыркает. — Несут какую-то чушь, что классика за пределами моей зоны комфорта. Их взгляды встречаются. Шото сглатывает от внезапного опасного блеска в алых глазах. Бакуго ухмыляется и, приподняв бровь, самодовольно продолжает: — Так что на этот раз торжественная одежда. Современные костюмы, сочетающие узоры и элементы кимоно. Как тебе такая гребаная классика? Губы Шото дергаются. В груди поднимается веселье, и он смеется. Улыбаясь, Шото нежно говорит: — В этом весь ты. Только Бакуго воспринял бы критику как вызов. Даже круче, экспериментируя с двумя мало связанными стилями, Бакуго показывает метафорический средний палец всем правилам и стереотипам. И вправду, так похоже на него. Шото снова посмеивается, склонив голову. А когда поднимает взгляд, то замечает, что Бакуго смотрит на него широко раскрытыми глазами. Шото моргает, чувствуя, как его охватывает смущение, и с любопытством спрашивает: — Что? У меня что-то на лице? Если подумать, он просто выбежал из квартиры, не переодеваясь и особо не собираясь. Ах. У него растрепанные волосы? Он быстро проводит по ним рукой, чтобы расчесать спутанные пряди. — Ничего, — хрипло отвечает Бакуго, потирает шею и отводит глаза. — Поторапливайся и надевай следующий, Половинчатый. У меня нет в запасе целого треклятого дня. Шото озадаченно снимает с вешалки следующие предметы одежды. Его взгляд скользит по розовым ушам Бакуго. Он смущен? Почему? Хотя это мило, бесцеремонно подмечает его разум. Шото согласно кивает и ловит себя на середине этого жеста. Он спешит обратно в примерочную. Собственное смущение заливает щеки краской. Ему правда нужно перестать втюриваться в Бакуго. Разум, однако, отказывается сотрудничать. К тому времени, как они заканчивают, Шото порядком устает от ненужных наблюдений, которые ему непрестанно подкидывает мозг. Неужели глаза Бакуго всегда такие острые и ясные? Они как рубины. Бакуго вполне подтянут для модельера. Он ходит в спортзал? Руки у него быстрые и ловкие. Грациозные, не то что у меня. Каково было бы сплести наши пальцы вместе? Не замечая душевное смятение Шото, Бакуго откатывает вешалки и коротко бросает: — Я все поправлю как раз к фотосессии. Шото кивает в ответ, снова натягивает кепку и тянется за своим пальто. — У тебя есть какие-нибудь планы на вечер? Планы? Шото пожимает плечами, правая рука не попадает в рукав. Ох. Вывернут наизнанку. Поправляя его, он отрешенно отвечает: — Нет. Он все равно никуда не может пойти. Репортеры все еще ждут возможности взять у него интервью. Шото хмурится, вспоминая эпизод на парковке. Их всех уже не должно там быть, верно? — Не хочешь поужинать вместе? — М-м-м… — неопределенно-уклончиво мычит он, с трудом застегивая молнию. И тут он наконец осознает, о чем спрашивает Бакуго. Ужин? Он правильно расслышал? Бакуго приглашает его на ужин? Потрясенный, Шото вскидывает голову. Бакуго приподнимает бровь. — Это значит «да», Половинчатый? — Да! — выпаливает Шото. Даже ему самому кажется, что прозвучало громко. Жар приливает к щекам. Сдерживая свой безрассудный язык, он шаркает ногами и неловко поправляется: — Я… Да, мы можем поужинать вместе. Он бросает быстрый взгляд на Бакуго. Почему тот приглашает его на ужин? Такого раньше никогда не было. Не замечая второго за день экзистенциального кризиса Шото, Бакуго лишь хмыкает в подтверждение. Он возвращается к своему столу и небрежно, не оборачиваясь, спрашивает: — Ты приехал на машине сам? Или тебя подвез менеджер? Следуя за ним, Шото проходит мимо стеллажей с одеждой и отвечает, все еще в замешательстве: — Я сам. — Да? Хорошо. Моя машина до сих пор на СТО, — ворчит Бакуго. Он кладет стопку бумаг, блокнот и планшет в черную сумку с пришитой спереди гранатой и, надев кожаную куртку, перекидывает сумку через плечо. Засовывает руки в карманы и лениво направляется к выходу. — Пойдем. Я поведу. Шото смотрит на большой значок взрыва и надпись «Ground Zero» на спине его куртки. Как бы он хотел остановить время. Всего на минуту или две. Все происходит слишком быстро. Он следует за Бакуго в третий или четвертый раз за сегодня, а мысли все еще вихрем кружатся в голове. Либо Бакуго в их разговоре на пять шагов впереди, либо Шото сегодня еще хуже в общении и пропускает все подсказки. Он беспомощно указывает: — Но это же моя машина. — И что? — Бакуго выгибает бровь и парирует: — Я поведу. Что? Ты тоже трусишь? Глаза Шото мечутся от глаз Бакуго, в которых проблеснул вызов, к играющей на губах ухмылке. Сердце пропускает удар. Она не должна быть такой привлекательной. Чувствуя бессилие, Шото тихо говорит: — Хорошо. — Он бросает Бакуго ключи и прочищает горло. — Так куда мы едем? Бакуго пожимает плечами. — Туда, где мы сможем поесть.