Мы не следуем моде, детка, мы задаем в ней тон

Место, где они могут поесть, оказывается квартирой Бакуго, а не маленьким рестораном, как предполагал Шото. Снимая ботинки, он косится на Бакуго, убирающего их верхнюю одежду в шкаф в прихожей. Неужели Шото привезли сюда, чтобы избежать встречи с папарацци? Несмотря на то что он понимает практичность такого выбора, этот жест все равно его трогает: Бакуго не так легко делится личным. Только на то, чтобы узнать его любимое блюдо, ушел целый месяц. А теперь Бакуго впускает его в свою квартиру, и это кажется настоящим жестом доверия и проявлением близости. Друзья так и делают, верно? Ходить в гости друг к другу в порядке вещей. Может, теперь они и вправду друзья. Шото пересекает прихожую и с интересом оглядывается. На кирпичных стенах висят фотографии прошлых коллекций одежды — как его, так и родителей — и разные плакаты групп. Взгляд блуждает по нескольким черным диванам в гостиной и ярко-оранжевому коврику под круглым черным кофейным столиком. Бакуго очень нравится черный цвет. Очарованный, Шото подходит к высокой книжной полке. Едва касаясь, скользит пальцами по корешкам книг. Они охватывают широкий спектр тем: коллекции фотографий, техники шитья, узоры, история разных эпох, мода субкультур, цветовые темы и палитры, художественные направления, сборники кинокостюмов. Хм… Не из них ли Бакуго черпает вдохновение? Это так невероятно — видеть страсть Бакуго и ее источник столь откровенно раскрытыми перед ним. Ощущение, что его посвящают в какую-то тайну. Внимание привлекает внезапный громкий стук кастрюль и сковородок. Шото отходит от полки и направляется на кухню. Там, стоя к нему спиной, Бакуго что-то помешивает в кастрюле на плите, и Шото с восхищением наблюдает, упиваясь столь редким зрелищем, как Бакуго, занимающийся чем-то настолько домашним, как приготовление ужина. Он не знал, что Бакуго умеет готовить. Шото лениво барабанит пальцами по черной столешнице кухонного островка. На самом деле он много чего не знает о Бакуго. Он медленно спрашивает: — Тебе нужна помощь? Бакуго поднимает ложку, чтобы попробовать на вкус то, что он там готовит. Хмурится. Порывшись в шкафах, рассеянно отвечает: — Иди порежь имбирь и зеленый лук. Шото обходит кухонный островок, бросает взгляд на имбирь и стебли зеленого лука, уже разложенные на разделочной доске. Он медлит, потом пожимает плечами. Нарезать не должно быть сложно. Шото тянется к подставке для ножей и вытаскивает один. Заточенная до блеска сталь сверкает в руке, он замахивается. Стук! Нож разрезает корень имбиря пополам. Из-за спины доносится сдавленный звук. Теплая рука сжимает его запястье, останавливая прежде, чем Шото успевает снова занести нож. — Какого хрена ты делаешь? — с недоверием в голосе спрашивает Бакуго. Шото смотрит на чужую руку, лежащую поверх его собственной, а затем на потрясенное лицо Бакуго. Что он сделал не так? Совсем запутавшись, он безучастно отвечает: — Режу имбирь. — Кто, черт возьми, рубит имбирь мясницким ножом? — Бакуго отбирает его и откладывает на другой конец столешницы. — И это чертов кухонный нож! А не одна из катан, которыми ты размахиваешь в своих драмах! Шото моргает. — Ох. Должно быть, сказались его многочасовые тренировки для сцен с битвами на мечах. И нет, нарезать ингредиенты ничуть не легче, чем готовить. Шото смотрит на подставку для ножей и озадаченно спрашивает: — Какой же мне тогда использовать? Выражение лица Бакуго смягчается. — Ты не умеешь готовить, не так ли? — разоблачает он. Шото пожимает плечами. Он питается едой на вынос не без причины. Нахмурившись, Бакуго протягивает руку и достает другой нож, на этот раз с более тонким лезвием. Передавая его Шото, ворчит: — Используй этот, блин. Шото с интересом смотрит на нож. Крепче сжимая рукоять, готовится снова разрубить имбирь. Бакуго останавливает его, гаркая: — Сначала надо почистить! Шото застывает. Почистить? А чем? Ножом? Руками? Он в смятении опускает взгляд на имбирь. Бакуго тут же раздраженно цокает языком, достает из ящика ложку и бурчит: — Вот так, идиот. Крепкая, твердая грудь касается его спины. Шото замирает. Чужие руки задевают его собственные, Бакуго подходит ближе. Без предупреждения подается подбородком вперед над плечом Шото. Тот косится на щеку Бакуго в опасной близости от своей. Дыхание прерывается. Заключив Шото в «капкан», Бакуго хватает обе его руки и водит ими на свое усмотрение. Держа корень имбиря в его… их левых руках, вкладывает ложку в правую ладонь Шото и, двигая ею, соскребает кожицу краем ложки. Шото с трудом сглатывает. Объяснения Бакуго насчет имбиря белым шумом влетают в одно ухо и вылетают из другого. Весь мир сужается до мягкого поскребывания и ощущения теплых уверенных рук Бакуго, сжимающих его собственные. Сердце бешено колотится. Бакуго так близко. Шото мог бы сделать шаг назад. Даже полшага. Сдвинуться на пару сантиметров. Да хоть на пару миллиметров. И он столкнулся бы с Бакуго, прижавшись к нему спиной. Желание так и поступить разбухает до такой степени, что пощипывает пальцы ног. — Понял? — отступая, заканчивает Бакуго. «Нет. Вовсе нет», — хочет сказать Шото, но вместо этого отвечает слабым голосом: — Ага. Прикосновение Бакуго все еще теплится на пальцах, пока Шото нарезает имбирь и зеленый лук. Он отодвигает неровную стопку в сторону и, обернувшись, наблюдает, как Бакуго ополаскивает лапшу, а потом кладет в миску с ледяной водой. Шото любопытствует: — Это соба? — Ага. Не ты ли говорил, что любишь ее? Глаза Шото расширяются от удивления. Он быстро подтверждает: — Да, люблю. Бакуго помнит? Закусив губу, он бросает взгляд на Бакуго, расставляющего тарелки. Значит ли это, что Бакуго решил приготовить собу специально для него? О. Шото ерзает. Это очень любезно с его стороны. При мысли, что Бакуго учитывает его предпочтения, грудь пронизывает теплое покалывание. Пытаясь отвлечься, Шото вертит в руках лежащий на столешнице пульт и случайно нажимает одну из кнопок. Тут же из динамиков раздаются громкие аккорды гитар и дробь барабанов. Ах. Шото нащупывает кнопку выключения. Как раз в тот момент, когда собирается нажать, знакомый голос начинает пропевать слова. Подождите. Знакомая группа. Не задумываясь, Шото говорит: — Мне нравится эта песня. — Да? — удивляется Бакуго. Смотрит со стороны плиты оценивающе и любопытно, а затем ухмыляется и продолжает с редкой ноткой одобрения в голосе: — А другие их песни слышал? Не сводя глаз с его довольного лица, Шото кивает и начинает рассказывать все, что знает о группе. Как оказалось, Бакуго отлично готовит. Шото съедает две порции, потому что это, пожалуй, лучшая холодная соба, которую он пробовал… а еще потому, что самодовольная, удовлетворенная ухмылка Бакуго несправедливо привлекательна. Все в Бакуго сегодня воспринимается как несправедливое и привлекательное. Особенно когда Бакуго рассказывает о своих любимых группах и артистах и в его глазах появляется возбужденный блеск. Шото вставляет реплики то тут, то там, когда узнает имена, но по большей части, откинувшись назад, зачарованно слушает. Тем не менее он запихивает в голову новые знания и делает мысленную заметку следить за датами концертов. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Шото приподнимает бровь в ответ на шквал уведомлений. Вытерев руки кухонным полотенцем, он отходит от раковины. Режиссер Айзава: Эй, парень Режиссер Айзава: Жду тебя на съемочной площадке во вторник в 7 утра Режиссер Айзава: Ты, наверное, и так знаешь, но и я, и актеры на твоей стороне Режиссер Айзава: Ни агентство, ни я не собираемся проводить повторный кастинг Режиссер Айзава: Предоставь прессу мне. А сам просто сосредоточься на своей роли Ох. Айзава — и актерский состав — все знают. Его слова приносят облегчение. Шото выдыхает, только сейчас осознав, что невольно задержал дыхание. Твердое заверение Айзавы рассеивает все сомнения и тревоги по поводу драмы. Он не думал, что Айзава устроил бы новый кастинг — этот режиссер известен своей строгостью, но как только он находит подходящего актера или сценарий, то не отступает, — но все же приятно увидеть, услышать подтверждение. Проявление солидарности со стороны других актеров тоже греет сердце. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Неизвестный номер: Здравствуй, юный Тодороки! Неизвестный номер: Это Яги Тошинори, генеральный директор агентства «Плюс Ультра» Неизвестный номер: По моей просьбе юный Мидория дал мне ваш номер. Надеюсь, вы не возражаете Неизвестный номер: Если у вас возникнет какой-либо конфликт с нынешним агентством, пожалуйста, знайте, что я буду более чем счастлив приветствовать вас в «Плюс Ультра». Для нас было бы честью принять в свои ряды такой яркий талант Неизвестный номер: Также, пожалуйста, не стесняйтесь обратиться к нам, если вам нужна какая-либо помощь! Я всегда рад протянуть руку помощи коллегам! Неизвестный номер: (*＾▽＾)b От удивления Шото чуть не роняет телефон. Он снова просматривает сообщения и быстро моргает. В нем вспыхивают смущение и благодарность. Мидория… Наверняка сильно беспокоится, раз обсуждал ситуацию Шото со своим старым наставником и нынешним боссом развлекательного агентства, с которым подписал контракт. Так легко получить приглашение от столь преуспевающего актера, да не куда-нибудь, а в его собственное агентство, — это немного чересчур. Нет никого, кто не знал бы имени Яги и не ассоциировал бы его с популярным супергероем Всемогущим, которого он играет. Несмотря на противоречивые чувства, Шото тронут до глубины души. Он вздыхает и набирает благодарность в ответ. Дзынь. Иида: Мы все поддерживаем тебя! Кроме того, думаю, это поднимет тебе настроение: #ТодорокиШотоМыСТобой #ЗаТодороки #ТодорокиШото Почему его имя в тренде соцсетей? Шото с любопытством нажимает на присланные Иидой скриншоты и ссылки. Он быстро прокручивает страницу и видит посты в свою поддержку, листает их один за другим. Неужели у него и вправду так много поклонников? Благодарность волной поднимается под веками, заставляя их гореть. Ах. Он не знал. — Эй. Все хорошо? Шото поднимает глаза. Его выражение лица, по-видимому, тревожное, потому что Бакуго немедленно напрягается и крепко стискивает мокрую тарелку. Уголки губ уже опускаются в яростном хмуром изгибе, и он спрашивает темным тоном: — Что за дичь эти придурки выкинули на этот раз? — Нет. Это… я… — пытается объяснить Шото, но замолкает. Горло внезапно сжимается. Он тихо продолжает: — Я забыл, что есть люди, которые поддерживают меня. — Он прочищает горло и успокаивает: — Это хорошие новости. Бакуго изучает его проницательным и задумчивым взглядом алых глаз, расслабляется и хрипло произносит: — Да? Хорошо. — Отвернувшись, ставит тарелку на сушилку. — Если ты счастлив, улыбнись, что ли, Половинчатый. Я думал, случилось что-то плохое. Немного помявшись, Шото смотрит на часы и неохотно говорит: — Мне, наверное, пора. У меня завтра встреча в компании. Вытирая руки, Бакуго дергает головой: — Давай, — и следует за Шото в прихожую. Пока тот пытается завязать упрямо не поддающиеся шнурки, Бакуго небрежно замечает: — Эй. На тех фото, которые слили журналисты, был еще один человек. Это твой, э-э, парень? Шото щурится на странный двойной узел на одном из шнурков. Отвлекшись, на автомате отвечает: — Просто бывший однокурсник из университета. Сочтя это безнадежным делом, Шото решает махнуть рукой на узел и завязывает поверх новый. Проходит мгновение, прежде чем до него доходит странность вопроса. Бакуго обычно не интересуется подобным. Шото поднимает глаза. — Почему ты спрашиваешь? Может быть… Его сердце замирает. Бакуго скрещивает руки на груди и отбивается оборонительным тоном: — А что? Мне тоже бывает любопытно. Шото сдувается. Верно. Он вздыхает: — О. Разочарование, должно быть, отражается на его лице, потому что Бакуго, наморщив лоб, бросает на него косой взгляд. Черт возьми. В Шото тревожно бурлит страх. Для того, чья карьера зависит от мастерства владения мимикой, он, бесспорно, капец какой отстой сегодня. Бакуго начинает медленно, как будто пытается разгадать, что происходит: — Я думал, тебе это неинтересно, но ты… — Он хмурится. — Ты просто чертовски тупой. — А ты чертовски груб, — обидевшись, парирует Шото. — Это не… Черт возьми, ты хочешь заставить меня сказать все прямым текстом? — Его тон внезапно обостряется. Шото поднимает бровь и честно говорит: — Да. Я не понимаю. Бакуго пристально на него смотрит. Кажется, он уже сыт по горло — скрипит зубами, повторяя свои прежние слова: — Я не беру в модели абы кого. Как ты думаешь, почему из всех хорошеньких мордашек я выбрал тебя? Шото моргает и, достигнув апогея смущения, пытается угадать: — Потому что я сейчас популярен. И это выгодно. А еще — Бакуго только что назвал его хорошеньким? Он снова моргает. — Нет, чертов идиот! — рявкает Бакуго. В глазах вспыхивает гнев. — Я выбрал твою тупую задницу еще до того, как вышел твой фильм! Просто контракт подоспел позже! Шото пялится на него. Бакуго выбрал его раньше? Теперь, когда он думает об этом, кажется странным, что Бакуго предложил рекламный контракт, когда в отрасли ходили слухи, что у Бакуго нет официального представителя из-за вечного недовольства и придирчивости. Сбитый с толку, Шото спрашивает: — Тогда почему? — Потому что я был в той гребаной студии, когда ты проходил прослушивание! — кричит Бакуго, почти дымясь от разочарования. Шото замирает. Бакуго резко жестикулирует и выплевывает: — Ты завернулся в дурацкий плед и читал сценарий в углу, как какой-то недоделанный отшельник! Все за твоей спиной злословили, что ты не годишься на роль злодея! Они все, блядь, заткнулись, когда ты сделал разворот на 180 градусов от покер-фейса до чокнутого психопата! А потом ты заявил этим придуркам в лицо, что эта роль тебе подходит именно потому, что ты ищешь что-то необычное и не упустишь такую возможность! Слова гулко разносятся по квартире. Грудь Бакуго вздымается от гнева. Шото смотрит на него во все глаза. Он не знал, что Бакуго впервые увидел его тогда. Он помнит то прослушивание. Даже его компания отговаривала пробоваться на эту роль, потому что она кардинально отличалась от привычных ему ролей — мягких, добрых персонажей второго плана или друзей главных героев. Значит, Бакуго знал о нем еще до фильма. Шото хмурит брови. Значит ли это, что… — Я тебе нравлюсь из-за моего актерского мастерства? Приятно, даже если это не совсем тот комплимент, который он хотел бы услышать. Быть выбранным из-за таланта, а не только из-за популярности или лица всегда ценно. Бакуго уставился на Шото так, словно тот только что сделал колесо на его обеденном столе или еще что-то столь же нелепое. При виде того, как лицо Бакуго темнеет на глазах, Шото кажется, что тот собирается или выпихнуть его в окно, или выпрыгнуть сам. Ах. Значит, он опять ошибся. Яростно сверкая глазами, Бакуго рявкает: — Ты что, нарочно сейчас тупишь? — Он проводит рукой по волосам, взъерошивая их еще сильнее. — Мне понравилось твое гребаное отношение, придурок! Я хотел, чтобы мой бренд представлял кто-то, у кого есть яйца! И ты мне нравишься, потому что мне нравишься ты! Теперь ты, блядь, улавливаешь? Шото замирает. Его разум подвисает. Что сейчас сказал Бакуго? Нравится? Он нравится Бакуго? Бакуго кривится, когда его поражает такое же осознание сказанного. Он отводит взгляд и, уставившись в стену, бормочет: — Черт. Забудь об этом. Я ни хрена не говорил. Это не может быть правдой. Это не может быть в том же самом смысле, что Шото чувствует к Бакуго. Или может? Сердце стучит в ушах. Облизав губы, сквозь поднесенные ко рту пальцы Шото нерешительно спрашивает: — Когда ты говоришь «нравишься», ты имеешь в виду как… — Закончи «как друг», и я вышвырну тебя из этой чертовой квартиры, — угрожает Бакуго темным и низким голосом. Глаза Шото расширяются. Значит, он нравится Бакуго. Он ему нравится. И Шото чувствует то же самое. В голове гудит от прозрения, и, задыхаясь, он повторяет вслух: — Я тебе нравлюсь. Бакуго скрещивает руки на груди и хмурится. — Я не буду повторять. — Но ты никогда ничего не говорил. И не делал ничего такого, — беспомощно протестует Шото. Откуда ему было знать, если Бакуго даже не намекал? Если бы он подал хоть какой-то знак, Шото ни за что бы его не пропустил, раз сам так безнадежно сох по Бакуго. — Ха?! — Голос Бакуго резкий от недоверия. Брови поднимаются на лоб, он захлебывается от возмущения: — Ты… Да все твои наряды для красных дорожек — эксклюзивные вещи! Я, блядь, лично являюсь, чтобы сделать тебе примерку и подгонку, идиот! И я отвечаю на твои «Двадцать вопросов», которые ты всегда присылаешь в гребаные три часа ночи, потому что не вкуриваешь, что такое сон, который час и прочее! Какого бы еще хрена мне все это делать! Шото моргает. Это те самые знаки? Он думал, что это просто трудовая этика Бакуго. Беспокойно переминаясь с ноги на ногу, он отвечает слабым голосом: — Ох. — Собравшись с духом, поднимает голову и встречается взглядом с Бакуго. Искренне говорит: — Ты мне тоже нравишься. Бакуго открывает рот, закрывает его и, наконец, неловко потирает шею. Его уши краснеют, выдавая смущение. Может, его признание слишком прямолинейное. Шото открывает рот, чтобы повторить попытку, но останавливается. Подождите. Раз так, то, когда Бакуго пригласил его поужинать… Он оживляется и спрашивает: — Так это свидание? — Какого хрена? Нет! Шото хмурится и наседает: — Почему нет? Бакуго бросает на него еще один недоверчивый взгляд и парирует: — Мы еще не встречаемся! Шото моргает. Еще. Верно. Сначала он должен спросить. Кивнув, он исправляется: — Будешь со мной встречаться? Бакуго вытаращивает глаза, снова пропускает волосы сквозь пальцы и, запрокинув голову, стонет в потолок: — Ты — чертова катастрофа. — Затем, поморщившись, ворчит: — Ладно. Фиг с ним. Шото улыбается. Голова кружится, он не может не поддразнить: — Правда? Бакуго тут же толкает его к двери. — Ну все, — бурчит. — Топай отсюда, идиот. Шото смеется. С переполненным теплом сердцем он не спорит и выходит за дверь. — Спокойной ночи, Бакуго, — легко произносит он. Бакуго корчит гримасу, но бормочет: — Спокойной, Половинчатый. Шото уже собирается уходить, когда его охватывает безрассудство. Прежде чем Бакуго успевает закрыть дверь, Шото наклоняется и целует его в щеку. Он быстро отступает и бежит по коридору, пока Бакуго не успел среагировать и убить его. Шото как раз добегает к лифту, когда слышит длинную череду проклятий, эхом отдающихся со стороны двери. Щеки болят от улыбки, рассекающей лицо. Шото смеется. Ты мне нравишься, потому что ты — это ты. Признание Бакуго прокручивается в голове всю дорогу домой.

***

На следующей неделе в Инстаграме Тодороки появляются четыре фотографии. Первая. Тодороки с зачесанными назад мокрыми волосами лениво расселся на табурете, засунув руки в карманы. Наполовину застегнутая легкая белая рубашка прилипает к телу. Красные, оранжевые и черные крапчатые карпы кои плывут вниз по правой половине груди и рукаву, их цвета ярко выделяются на фоне тонкой полупрозрачной ткани и гармонично сочетаются с волосами Тодороки, как и хотел Кацуки. В противоположность яркости мягко поблескивает бледно-голубой шелк брюк свободного покроя. Шелковая голубая лента с серебряным драконом и облаками просачивается в шлевки для ремня, концы аккуратно завязаны посередине. Тодороки смотрит куда-то за камеру, уголки губ приподняты в загадочной полуулыбке. Вторая. Тодороки лежит, одетый только в шелковый жилет цвета шампанского и такие же слаксы с высокой талией, имитирующие брюки хакама. Он смотрит в камеру из-под полуприкрытых век. Белый цветок сливы за его левым ухом трепещет. Золотистые солнечные блики заставляют шелк переливаться. Там, куда падают лучи, ярко мерцают белоснежные нити на шелке цвета шампанского и вырисовываются тонко вышитые на жилете сосны, листья бамбука и цветы сливы. На третьей Тодороки стоит в стороне; он в роскошной фиолетовой парчовой накидке поверх темных слаксов и украшенной драгоценными камнями пурпурной рубашки. Кацуки вспоминает, как выбросил несколько прототипов, прежде чем наконец добился правильного сочетания шелка и атласа. Он думает, что время потрачено не зря, потому что оранжевые, золотые и красные металлизированные нити, из которых складываются редкие отдельные перья феникса, сверкают так ярко, что напоминают пылающее пламя. Когда мантия знаменем развевается на ветру, и вправду создается иллюзия, что за Тодороки тянется огненный шлейф. Половинчатый не смотрит в камеру, но ему и не нужно. Взгляд устремлен вдаль, а крепко сжатые челюсти и волевые черты лица придают ауру непримиримой силы. Удовлетворение рокочет в груди. Это фото нравится Кацуки больше всего. — Это мой телефон? Что ты делаешь? Кацуки откладывает мобильный и встречает вопросительный взгляд Тодороки. Он пожимает плечами и тянет: — Выпендриваюсь, детка. На последней фотографии они сидят вместе. Кацуки с вызовом поднимает бровь, а Тодороки показывает в камеру знак мира. Подпись гласит: «Весенняя коллекция Бакуго — Вознесение». (Вообще, это должно было быть «Священное Величественное Вознесение Небесного Бога», но статисты, как всегда, стали возмущаться многословностью его названий. Пофиг. «Вознесение» тоже сойдет.)