Отравленные Леонардо

Стефано Джеральди ценил собственный ум, но не мнил себя гением. Однако же он искренне считал, что во время расследования дела Катерины да Кремона — хорошо, во время помешательства под названием «Да не мог маэстро убить ее!» — вот за все эти тягостные недели он довольно неплохо представил себе, как выглядела частная жизнь Леонардо да Винчи. Разгадал его сердечную привязанность к Катерине. Понял характер отношений мастера с его плутом-учеником. Даже под конец уяснил себе, как много значит для Леонардо юный Франческо. Как же он ошибался! Он не видел и десятой доли правды. Сегодня по какой-то странной и никем не озвученной традиции он в четвертый раз наведался в гости к своему бывшему подозреваемому. Опять с бутылкой вина. Опять со странными, суетными разговорами. И то ли его бутылка была в этот вечер не первой, то ли Леонардо и Салаи привыкли к нему, но сегодня он с небывалой остротой понял, насколько оба они осиротели с отъездом Катерины и Франческо. Мама и сын, бывшая содержанка и жалкий бастард, люди маленькие, едва ли заметные для мира великих умов и сложных интриг, составили для непревзойденного гения Леонардо целую вселенную. Да и Салаи скучал: явно — по мальчику, еле уловимо, будто с трудом признаваясь себе в этом — по Катерине. — Кем вы были? — спросил Стефано, когда Леонардо, извинившись, уснул тут же, на скамье в мастерской, а его ученик принес вторую бутылку. — Семьей, — пожал плечами Салаи и сложил губы в привычную наглую гримасу. — И ты не ревновал? Салаи ощерился: — А тебе что за дело? — Напомню тебе: я спас от виселицы твоего хозяина и любовника, рискуя своей карьерой и свободой. Может быть, жизнью. Оставь свои ужимки, ты прекрасно знаешь — мне есть до вас дело. — Ну да, ты влюблен в него. Как я уже говорил, Джеральди, ты наивный глупец. Полагаешь, ты всю жизнь сможешь протянуть с этой любовью? — Нет, конечно, — Стефано и не думал обижаться. — На твой крест я не посягаю. Но ты лучше прочих поймешь: не полюбить его — сложно. — О да, — мерзко дернул верхней губой Салаи, а рука его безотчетно потянулась к кудрям спящего Леонардо. Как он касался этих кудрей при всяком удобном и неудобном случае в первые часы после спасения от петли… — Я серьезно, Салаи. Это твой крест, и кому претендовать на него? — Да ладно! — от солнечной улыбки стало светло как днем. — С ним легко, когда он не лезет в петлю. Все эти новшества, незаконченные картины, жизнь между возможным позором и волшебной дымкой сфумато… Уверяю тебя, увлекательнее жизни самых безголовых воров! Стефано выпил свою кружку залпом и жестом потребовал налить еще. В четвертый раз он приходил сюда ради Леонардо. Убедиться, что он жив, дышит, ласков, невыносим. Убедился. Убедился и в том, что этот рыжий наглец — тоже живой. И что за роскошными его улыбками живет и трепещет боль. Иуда от этой боли повесился. Салаи — не может. — Так ты не ревновал? — зачем-то повторил свой вопрос Стефано. — Да какая разница? — Салаи — нет, Джакомо; он Джакомо — долил вина и себе. — Ты же видел их обоих. Они… славные, — прищурившись, добавил: — Ты тоже славный. Но это не значит, что я не попытаюсь открутить тебе яйца, если ты полезешь к нему. У Стефано внутри что-то оборвалось. Или, наоборот, выросло. Вино, страх, бесстрашие — отличная почва для странных ростков. — А если я полезу к тебе? Джакомо смешно заморгал и через несколько долгих секунд спросил: — Зачем? «Затем, что я расследовал ваше дело, и если огромное сердце Леонардо я окончательно понял три недели назад, то твое изучил до конца сегодня». — Затем, что мне дороги некоторые части моего тела? — А, эрзац, — Джакомо подмигнул ему. — Как с кулаком вместо девчонки? Стефано, кажется, протрезвел. Да что сейчас произошло-то?! Джакомо согласился оговорить и отправить на смерть любимого человека, потому что тот так велел; он с легкостью посчитал себя даже не заменой, а… какой-то убогой машиной для того, чтобы об него сбросили напряжение; он… кем или, вернее, чем он считал себя? Какой ужас… — Прости, — Стефано нервно мотнул головой. — Прости, пожалуйста, конечно, я не это имел ввиду. Я… — Брось, — Джакомо накрыл его ладонь своею. — Мы оба до смерти пьяны, у нас обоих стоит из-за него. О чем тут думать? Стефано словно бы только что обнаружил свой член твердым и нетерпеливым. Пробормотал, краснея: — Только я ни разу не был с мужчиной… — О господи. Тоже мне новость. … Леонардо не слышал их. Не мог слышать. Даже с учетом сносных условий содержания тюрьма оставалась тюрьмой, в которой его едва не повесили. Он спал беспробудным сном, такой беззащитно-постаревший. И желанный. Да, желанный! Сейчас, когда Стефано, весьма далекий от искусства, завороженно смотрел на игру света и тени на благородном лице Леонардо, пришло понимание: он не только полюбил прекрасного мастера. Он его хотел. Он жаждал эти чуткие руки художника там, где его теперь касались горячие пальцы Джакомо, он мечтал об этих усталых губах, что могли являть нежнейшую улыбку, там, где на его коже загорались поцелуи Джакомо, он стонал бы под… — Вряд ли в свой первый раз с мужчиной ты захочешь так? — Салаи легко коснулся его между ягодиц и тут же убрал руку. — А как он с тобой? — хрипло, с трудом владея собственным языком, спросил Стефано. У самого уха согрел воздух тихий смешок: — Раздвигаю ноги я так же великолепно, как смешиваю краску с яйцами. — У тебя везде яйца, — фыркнул Стефано. Обернулся, спрятал лицо в рыжих душистых кудрях и прошептал: — Я хотел бы знать, как он… Как ему нравится. — С непривычки может быть больно, — в первый раз за вечер в ехидном голосе послышалось что-то вроде нежности. «Не больнее тела в петле, которое ты вырвал из когтей смерти». — Давай попробуем. Леонардо спал. Вечно сведенные густые брови его разгладились, черные локоны создавали иллюзию того, что вовсе не осунулось его лицо во время заточения, лишь тени лежат на щеке и на губах. Стефано стоял на четвереньках и кусал губы, чтобы удержать стоны боли. Джакомо обращался с ним как с драгоценностью, зацеловал, вылизал и обласкал пальцами все, до чего дотянулся — и тем не менее тело страдало, не желая впускать в себя чужой член. В конце-то концов, с чего Стефано решил, что если он очарован мужчиной и даже если у него встает на мужчину, то ему непременно понравится вот так? — Потерпишь немного? — мягкие и очень добрые губы прижались к его щеке. — Или прекратим все это? Или поменяемся местами? — Дай перевернуться. — Так ты не будешь видеть его. Стефано сначала сказал, а потом лишь понял, что это чистая правда: — Я хочу видеть тебя. Смена позы принесла желанное облегчение. Член внутри стал вполне терпимым, а через несколько мгновений Стефано удивленно выдохнул в улыбающийся рот: — Ого! Это… оно? — Вот что… творит моя красота, — прерывисто, выходя и снова вбиваясь, ответил Джакомо. — Один взгляд… И ты хочешь! Стефано удержал наглеца за талию. — Не льсти себе. Он красивее. — Да пожалуйста! — следующий удар члена, много мощнее предыдущего, выбил из него громкий стон, почти крик. Оба замерли, прислушались. Леонардо дышал так же ровно, как и прежде. — Давай, — Стефано качнул бедрами навстречу и одновременно обхватил ладонями самодовольную беспечную физиономию. И тогда он увидел. Затопленные болью глаза в прорезях маски паяца. «Да что ж я творю-то? За что я так с ним?» — неуверенно пронеслось в голове, но так и не попало на язык. Джакомо был сильным. Был нежным. Был отзывчивым. С ним тело, непривычное к подобным ласкам, быстро освоилось и принесло Стефано удивительное наслаждение. А после, когда он перебирал живописные рыжие кудри и целовал заласкавшие его пальцы, мысль все же прозвучала: — Почему, Джакомо? Ты терпел Катерину, не выгоняешь взашей меня… — А смысл? — тонкие губы сложились в очередную кривую усмешку. — Его любят, обычное дело. Что бы там ни воображал себе этот страдалец, его всегда любили. Даже его бессердечный отец, даже его конкурент, молокосос Микеланджело. Это же Леонардо. С его чушью про небо. Оба едва слышно прыснули. Стефано оставил очередной поцелуй на влажной то ли после соития, то ли от волнения ладони. А потом еще один. И еще. Он ждал. — Да и вообще, влюбленный спаситель ничем не хуже влюбленного Иуды. Ну что ж, он произнес это вслух. Наконец-то. Логично. Джакомо по понятным причинам не сказал бы этого отцу Луке или Катерине. То, что Стефано ощущал по отношению к мужчине, дрожавшему в его объятиях, естественно, не называлось любовью, не было сочувствием или жалостью. Да и важны ли были какие-то определения, когда Джакомо, улыбаясь и размазывая слезы по лицу, говорил, говорил и говорил ему о том, что пережил во время следствия и в те краткие мгновения, когда видел Леонардо в петле. Стефано покачивал, почти баюкал Джакомо на руках и за всхлипами его не слышал, как пошевелился Леонардо. Не слышал и не видел он, как мастер, осторожно, чтобы не нарушить исповеди, зарисовывал эти кудри и эту невозможную улыбку. И крест в руках, который исторически никак не мог быть у Иоанна Предтечи. Но который нес Джакомо с тех пор, как отдал свое сердце Леонардо да Винчи.