Отравленные Леонардо

Франческо уснул, кажется, еще до того, как его кудри задели подушку. Он занимался с Леонардо, гонял мяч с Салаи, читал с мамой, доказывал маме и Салаи, что прямо сейчас ложиться совсем рано, не сумел ничего доказать Леонардо, который напомнил ему, почему человек зевает, и, утомленный многообразием дел (особенно споров), спал теперь крепчайшим сном. Катерина обрадовалось, что и она сможет прилечь пораньше — да не тут-то было. То есть она легла, но вертелась с боку на бок, пожалуй, целый час. То ли не привыкла еще к новому дому в Милане, то ли не отпускала тревога за сына и за себя… Устав без толку сбивать простыни, она решила спуститься на кухню. Попить воды, сделать что-нибудь по хозяйству. Увидев свет в мастерской, не стала зажигать свечу. Вот и славно, перекинется парой слов с Леонардо. Уже на последних ступенях лестницы она замедлила шаг, еще не понимая, зачем. Просто почувствовала. А потом услышала тихий смех — не только Леонардо, но и Салаи. И увидела. Салаи, кажется, разбирал вечный беспорядок на столе своего мастера. По крайней мере, в руках у него была стопка бумаг, из-за которой он, всегда изящный и ловкий, с медвежьей грацией опирался о стол. Скульптуру с таким распределением веса забраковал бы даже начинающий ваятель. Не падал он лишь потому, что его крепко обхватил за талию Леонардо. Одной рукой. Вторая же бесстыдно скользила по бедру. Катерина если не смирилась, то давно свыклась с мыслью, что ее любимый человек может быть с ней сердцем, но не телом, потому что его влекут исключительно мужские тела. Она знала о том, что связывало Леонардо и его ученика. Но одно дело — знать, и совсем другое — впервые видеть то, что ей самой было недоступно. Жадные прикосновения, тихий смех разгорающейся страсти, поцелуи в шею… Леонардо не заметил ее. А вот Салаи, пока шутливо отпихивал от себя любовника, вдруг поднял глаза — и замер. Переменился в лице. Катерина, подобрав подол платья, бесшумно исчезла наверху. Почти беззвучно разделась, легла на кровать (будто бы эти двое, занятые собой, могли ее услышать!). Зажала рукой рот и отчаянно, бесслезно разрыдалась. Леонардо умел! Быть горячим, безумным, игривым, соблазняющим. Умел, да только не с ней! Что он творил сейчас там, внизу? Раздел Салаи и повалил его прямо на стол, поверх всех своих чертовых бумаг? Или отвел его в свою комнату, снял с него одежду медленно, мягко, и теперь покрывает рыжие локоны невесомыми поцелуями, прежде чем войти? Внутри привычно, но сегодня особенно ярко и больно заныло от пустоты. Катерина помнила разных мужчин. Сносных, как ее первый любовник, эгоистично нежных, как Сфорца, милых, как Бернардо. Ей везло по сравнению со многими другими женщинами, она почти не встречала грубых. Но не было в ней одного — любимого. И кто бы ни заполнял ее собой, даже добрый Бернардо — все они оставались чужими. Яростно, чувствуя себя несчастной и униженной, она терзала себя рукой, заталкивала внутрь пальцы, лишь бы поскорее заглушить это ощущение пустоты и провалиться в сон. Горький, одинокий, без сновидений. Утром она проснулась прежде Франческо, но позже Леонардо и Салаи, которые ушли куда-то. Они совсем недавно приехали в Милан, нужно было докупить что-то для мастерской, поискать хотя бы намеки на заказ, разобраться со всякими бытовыми мелочами. Мужчины часто исчезали на полдня, а то и на целый день, она не удивлялась. Не удивилась и даже обрадовалась сегодня. Впечатления вчерашней тяжелой ночи сделали ее усталой, вялой. Воображение, ставшее очень живым из-за чтения книг и знакомства с искусством, буквально истязало ее. Чуткий Франческо не задавал вопросов и сам, без лишних напоминаний, лег в постель. Катерина оставила на кухне ужин и записку с просьбой извинить ее за то, что из-за головной боли она хочет лечь пораньше. Однако желанный сон вышел слишком коротким. Злая на себя, свое тело, тело Леонардо, красоту Салаи и весь мир, она решительно направилась на кухню — почитать и выпить вина. И плевать она хотела, что там увидит сегодня в мастерской. Впрочем, там оказалось пусто. А вот на кухне, к ее досаде, обнаружился Салаи. Катерина внутренне собралась, чтобы дать отпор его самодовольству или колким замечаниям, но его бесстыжее лицо, когда он обернулся, выражало лишь легкую растерянность. Катерина вдруг вспомнила, что она не только несчастная возлюбленная без любви, но еще и мать. — Салаи, напоминаю, у нас в доме теперь живет и Франческо. Ребенку не годится видеть эту сторону ваших отношений, если вдруг ночью он захочет попить воды. — Прости, ты права. Я передам Леонардо, — Салаи проследил за ее взглядом и улыбнулся. — Вина? — Да, — Катерина села к столу. Если уж лишил ее одиночества, так пусть хоть поухаживает. Салаи переставил на стол бутылку, кубок — и повертел в руке второй. — Составить тебе компанию? — Пожалуй, — Катерина отпила немного и усмехнулась. — Хотя что тебе-то заливать вином? — А тебе? — Ты серьезно? — Тебя это так задевает? Салаи, кажется, предусмотрительно не улыбался. Иначе Катерина непременно выцарапала бы ему глаза. — А не должно? Ах, да, вы, мужчины, часто и не подозреваете, что у женщин есть какие-то потребности тела. По крайней мере у тех, кто не продал душу дьяволу. — Ну… У меня бывали и клиентки. С паскудными, надо сказать, характерами, но непохоже, чтобы там постарался дьявол. Так они не стеснялись рассказывать, чего и как от меня хотят. Катерина допила вино и знаком попросила налить еще. — Надо же… И что в таком случае тебя удивляет? Салаи заглянул в свой кубок, будто надеясь выловить в нем ответ. Он задумался. Произнес медленно, словно бы еще нащупывая мысль: — Ты права, мне удивляться этому глупо. Наверное, это из-за, — он поднял на нее больные смеющиеся глаза, — из-за моей ревности. Я же с ума сходил. Боялся, что из-за тебя он в лучшем случае сведет наши отношения к редким встречам в постели, а то и вовсе прогонит меня. Прости, я как-то слишком занят был своим страхом потерять его, чтобы думать о твоих трудностях. Я думал о том, как бы вышвырнуть тебя из нашего дома. Катерина закатила глаза: — Потрясающая прямота. Ты не мог бы быть менее правдивым? — Мог бы. А тебе оно надо? — Салаи поднял кубок в приглашающем жесте. Катерина чокнулась с ним. — Нет, наверное. Ну и почему ты решил, что он прогонит тебя? Что я такое? — Ты — его любовь. Самый важный человек в его жизни. Он уважает тебя, заботится о тебе. Он относится к тебе как к равной насколько это вообще возможно для такого засранца, как Леонардо, — спокойная улыбка Салаи вдруг стала гнусной гримасой. — Если вдруг ты не заметила, страдалица, он вернулся во Флоренцию из-за тебя! А потом мы переехали в Милан — из-за тебя! Чтобы он что-то сделал из-за меня? Да я за ним повсюду таскаюсь как пёс… Катерина сжала руками кубок и склонилась вперед. Прищурилась и прошипела в это наглое лицо: — Ах ты бедняжка. Напоминаю, мы теперь в Милане не из-за меня, а из-за того, что Леонардо захотел поиграть в отца. И Франческо оказался в опасности. Ты уверен, что желал бы поменяться со мной местами? Быть великой любовью великого мастера, которая вдали от него в нищете работала, брюхатая, до самых схваток, а потом в нищете же и в полном одиночестве пыталась растить сына? Салаи несколько раз открывал и закрывал рот, видимо, имея что возразить на каждую мысль в ее злой речи, но в итоге остановился на одной: — Ты действительно считаешь, что Леонардо играет в отца? И что я просто играю с Франческо? — Нет, — Катерина покачала головой. Остатки ненависти куда-то исчезли. — Нет, с вами мой сын обрел дом. Настоящий дом. Но и ты не считай, пожалуйста, что если я мать, то непременно мадонна без каких-либо телесных желаний. Салаи опустил глаза и торопливо закивал. Кажется, и он перестал ненавидеть ее… Или хотя бы ненавидел чуть меньше. Сказал, глядя блестящими глазами куда-то в сторону: — Угораздило же нас. Почему мы вообще с ним? Потому что дураки? — Говори за себя, — Катерина рассмеялась сквозь слезы. — Я позавчера выиграла у тебя в шахматы. Позавчера Леонардо и Франческо дурачились, пока Катерина загоняла короля Салаи, покинутого всей армией, в угол, а потом Салаи дулся шутливо и говорил, что его просто отвлекали, а потом Леонардо, похлопывая ученика по плечу, восхищенно подмигивал Катерине, а потом Франческо потащил ее фехтовать на палках, чтобы похвастаться, чему его научил Леонардо. И они все вместе ужинали — все, кроме Леонардо, которому вожжа попала под хвост, и он сопровождал ужин лекцией по оптике. И крохотный мир мастерской был таким огромным и теплым под взглядом его сумасшедших ласковых глаз. И… — Катерина? — Потому что он самый лучший, — ответила она, и слезы хлынули из ее глаз очистительной горькой рекой. Салаи обогнул стол, опустился перед ней на колени и обнял ее, крепко, бережно. — Не жалей меня, — всхлипнул Катерина и зарылась лицом в локоны, которые еще в начале вечера хотела вырвать с корнями. — Не буду. Он действительно лучший, наш мастер. И мастерски разбивает сердца. То ли от вина, то ли от на редкость уместной откровенности накатил покой, почти умиротворенность. Катерина подвинулась на скамье, одновременно потянув за собой Салаи, и вот они уже сидели бок о бок будто птицы зимой. Грелись. — Какой он… в постели? — Ты шутишь? Я, конечно, сволочь, но не настолько, чтобы издеваться над тобой и рассказывать такие подробности. — Пожалуйста, — Катерина развернулась и сжала в руках дрогнувшую руку Салаи. — Я не прошу подробностей. Хотя бы в двух словах. — В двух словах… Такой же, как всегда. В смысле, как тогда, когда не погружен в работу, не бесится из-за популярности Микеланджело, не жалеет себя… — они рассмеялись. Салаи закончил: — Нежный. Очень-очень нежный. Как его сфумато... Еще вина? Катерина вздохнула: — Я нужна утром сыну хотя бы немного живой. — Да брось. Мы купили сегодня все необходимое, завтра Леонардо работает, а мне никуда не надо. Ты поспишь, я займу Франческо. Они посидели еще с полчаса или час. Катерина была будто в тумане не столько из-за вина, сколько из-за душевной усталости. Салаи проводил ее до комнаты и еще раз пообещал приглядеть за Франческо. В большой, слишком большой для одного человека постели было по-прежнему пусто. «Ты — самый важный человек в его жизни». Возвышенно, почетно. Только вот голода это не утоляет. Катерина тронула себя рукой. «Очень нежный». Что ж. Она теперь знает, как надо. Остальное довершит воображение. На что-то же должно сгодиться воображение, развитое благодаря проклятому Леонардо?