Я так ждал тебя...

      — Господи, глазам своим не верю. Неужели я нашёл тебя…       Так бормочет себе под нос, слишком невнятно и тихо, чтобы парень в стереонаушниках смог его услышать. Тот лишь сосредоточенно хмурится, вслушиваясь в звуки, которые льются из динамиков, прямиком врезаясь в барабанные перепонки. Так уверен, что стоит ему снять эту преграду, как эти ушки тут же очаровательно оттопырятся.       Хенсон обходит стол, зависнув позади монитора. Терпеливо ждёт, пока удостоится должным вниманием. Парнишка не замечает его ещё секунд тридцать, но потом поднимает взгляд, наморщив высокий лоб.       — А, это ты? Подожди минутку, я скоро закончу.       Прежде, чем вернуть свой взгляд на монитор, он улыбается Таку, и на щеках появляются ямочки. Он бесподобен! Так едва слышно вздыхает — в животе пляшут бабочки.       — Как тебя зовут?       Он не в состоянии выждать минуту. Ему нужно знать. Привычка федерала в расцвете карьеры — он всегда должен быть в курсе всего. Особенно, когда это столь важно.       Парень снова поднимает глаза. Они у него влажные, тёмно-карие и слегка прищуренные, что придаёт его лицу почти детское выражение. Так пытается удержать дрожащее дыхание и прикусывает губу. Кажется, бабочки добрались до верха и теперь щекочут даже в ушах.       — Меня зовут Адам.

***

      Так открывает глаза, слишком резко вскочив на постели. Пару секунд он дезориентирован — ничерта не видно, слишком темно. Беглый взгляд на прикроватную тумбочку улавливает неоново-синий отблеск часов. Три утра, или ночи. Так не уверен, как будет точнее.       Кожа на запястье нестерпимо горит. Хенсон с хриплым стоном тянется к ночнику и крутит выключатель, наболтав свет до максимального. Иероглифы на глазах превращаются в буквы.       — Адам…       Он пробует это имя, перекатывая на языке, растирая по нёбу. Оно удивительно вкусное. Были в его жизни прежде знакомые Адамы? Да чёрт их знает, он и не помнит. Но по долгу службы точно сталкивался, наверняка. Но теперь это имя для него звучит совершенно иначе. Оно сладкое и тягучее, как фруктовая карамель. Осталось лишь отыскать его обладателя. Теперь круг поисков сужается до брюнета по имени Адам. Он точно невысокий, не выше самого Хенсона, у него ямочки на щеках, карие глаза и слегка лапушистые уши. И рядом с ним сердце Така будет стучать в два раза чаще.

***

      — Чёрт, старина, ты своё лицо что, дома сегодня оставил?       Франклин протягивает Таку пластиковый стакан с крепким кофе без сахара. Он покупает его каждое утро, зная наверняка, что тот проспит и опять не заедет. На этот раз всё не так. Хенсен виновато показывает Франклину такой же стакан.       — Оо… Это уже серьёзно. Ты что, совсем не спал?       — Проснулся в три. Больше не смог уснуть.       Так ставит кофе на стол и падает в рабочее кресло, закрыв ладонями лицо. Франклин устраивает пятую точку на краю стола рядом с ним и сверлит его взглядом. Беспокоится.       — Не понимаю, нахрена ты изводишься. В этом состоит смысл твоей жизни? Сначала ты сокрушался, что один во всём мире. Потом появилось тату, но и это тебя не устроило. Тебе что, нравится мучить себя?       Так убирает руки от лица и смотрит на ФДР взглядом, в котором сквозит нечто среднее между «да ты охренел» и более деликатным «имей уже совесть». Но, похоже, что дружище Фостер не слышал, что такое совесть. Так почти уверен, что Франклин отлучился на минутку и проебал свою очередь, когда её раздавали вместе с тактичностью.       Всерьёз огрызаться у него сейчас нет ни сил, ни желания.       — Ты наверное подзабыл: вы с Лорен знакомы со школы, а моя метка появилась два месяца назад. Мне двадцать восемь, а я продолжаю растрачивать себя на случайные связи.       Так трёт переносицу, глядя на Франклина исподлобья, но на лице у того не происходит ровным счётом ничего, что могло бы сказать о том, что он проникся наконец к нему пониманием.       — Боишься, сотрётся?       Широкие брови Франклина ползут вверх. Така — сходятся на переносице.       — Ладно. Прости, — Фостер раскрывает ладони перед собой. — Но теперь-то у тебя есть тату. Значит, твоя половина где-то поблизости. Взбодрись уже.       Он хлопает Така по плечу. Сильнее, чем следовало бы. Но тот лишь мечтательно улыбается, вспомнив уставшие карие глаза и ямочки на щеках.       — Он мне приснился сегодня, — произносит он уже Франклину в спину, и тот резко застывает на полпути к рабочему месту.       — Вот как, — заинтересованно произносит Франклин и, развернувшись на пятках, возвращается обратно. — С этого места прошу… Стоп. Мне показалось, ты сказал «он».       Он настороженно смотрит на Така своими синими глазищами. Тот лишь пожимает плечами.       — И что тебя удивляет?       — Ммм… Ты вроде как раньше только по девушкам был, — уточняет Фрэнк полувопросительным тоном.       «Мгм. Много ты знаешь», — думает Так, но в ответ лишь разводит руками.       — Ладно. Не бери в голову. Лучше расскажи мне о нём. Какой он? Ты узнал его имя? Где он находится?       — Вот именно, — Хенсон обреченно вздыхает, откинувшись на спинку и задрав ноги на стол. — Я понятия не имею, где он.       — Ну, это не проблема, если ты хорошо разглядел его. Раз появилось тату, значит, он где-то рядом маячит. Как на счёт остального?       Так задумчиво всматривается внутрь себя, стараясь уловить самое чёткое воспоминание. Уголки пухлых губ непроизвольно тянутся в стороны. Франклину подобное поведение кажется странным, он, даже будучи зелёным мальчишкой, свою связь воспринял как нечто само собой разумеющееся. По сути, так оно и есть. Родственная душа есть почти у каждого в этом мире.       Но, если быть более рассудительным, а Фостер агент ЦРУ, рассудительность — его второе Я, то… Ведь это же Так, его лучший друг. Он с детства был мечтателем и безнадёжным романтиком. И Франклин испытал недюжинное облегчение, когда Хенсон обзавёлся наконец собственной меткой.       — Он красивый. Зовут его Адам.       — Адам… — Франклин смотрит вопросительно, склонив голову на бок. — А дальше?       — Серьёзно? Думаешь, я во сне у него всю подноготную выяснить успел? Я не знаю фамилии.       — Приятель, ты агент разведки, это, вообще-то, твоя работа.       — Да причём тут работа? — Так в негодовании подрывается с места и начинает нервно расхаживать по кабинету. — Ты вечно всё сводишь к работе. Любой разговор. Либо сразу переворачиваешь в горизонтальную плоскость.       — Что плохого в горизонтальной плоскости?       Фрэнк искренне не понимает причины внезапного нервного тика Хенсона. Он пожимает плечами и добирается наконец до своего рабочего места.       Так мрачно вздыхает и возвращается за стол. Важных дел вне Штаб-Квартиры у них на сегодня не запланировано. Весь день он проводит за тем, что вдоль и поперёк шерстит все возможные базы. Адамов в Вашингтоне бесконечное множество. Возраст от двадцати до тридцати, — верхняя граница сомнительна, в его сне Адам выглядел почти мальчишкой — круг сужается, но не настолько значительно, как бы хотелось.       Так не отлучается на ланч и на кофе, как бы Фрэнк его не заманивал. День поисков проходит на удивление утомительно и раздражающе безрезультатно.       — Агент Хенсон, ответьте. Приём! — рявкает Франклин прямо над ухом Така.       Того нехило встряхивает изнутри, но внешне он совершенно спокоен.       — Ещё раз так сделаешь — оставлю вас с Лорен без наследников.       Фостер опускает глаза — стальное дуло Беретты упирается в пах. Он бы мог поклясться, что обе руки напарника секунду назад безжалостно дрючили клавиатуру компьютера, но теперь прямо в правое яйцо Франклина тычется ствол. Так не смотрит на Фрэнка, продолжает гипнотизировать монитор. Но тот и со своего рабочего места смог разглядеть тёмные круги, которые пролегли у него под глазами.       — Так, рабочий день закончился, — напоминает Фостер и отстраняется, неуютно поёжившись. — Поехали по домам, а завтра я помогу тебе с поисками. Сузим, для начала, наш круг до пределов Лэнгли.       — Лэнгли? Ты думаешь? Я ищу в Вашингтоне.       — Если учесть соотношение времени, которое ты проводишь на работе и дома, то, на мой взгляд, логично было бы поискать, для начала, в пределах места работы.       Так задумчиво смотрит мимо Фрэнка и теребит мочку уха. Возможно, напарник и прав. Конечно же его так и подмывает остаться и сию же минуту продолжить поиски. И он даже собирается озвучить свои намерения Франклину, но тот успевает захлопнуть его ноутбук.       — Даже не думай. Если ты изведёшь себя раньше, чем найдёшь его, это будет некстати.       По пути Так много думает. Дорога неблизкая, поэтому времени у него предостаточно. Пару раз он останавливает машину и собирается развернуться назад, но что-то его словно тянет домой. Он снова и снова лихорадочно перебирает детали. Всё, что он видел во сне, каждую мелочь, и наконец его осеняет.       — Чёрт. Наушники, компьютер…       Как же он утром не вспомнил?! Буквально через пару домов от его многоквартирника офис одной из Вашингтонских радиостанций. Он смотрит на часы — половина седьмого. Ехать ещё около получаса, если он не попадёт в вечернюю пробку. Возможно, рабочий день Адама уже и закончился, но если он поторопится, по крайней мере, может застать кого-то, кто подтвердит или же опровергнет его предположение.       Плюнув на всё, Хенсон выставляет на крышу проблесковый маячок.       Когда Так подъезжает по нужному адресу, первое, что он видит: на ступеньках сидит его Адам. Даже не успев покинуть машину, Так понимает, что что-то не так. У него сильно болит за грудиной, руки трясутся, по спине расползается липкий неприятный озноб. Не похоже, что это от волнения. И парень на ступеньках — не тот улыбчивый мальчик, которого Хенсон видел во сне. Нет этих ямочек на щеках, между бровями пролегла угрюмая складка.       Так не желает теряться в догадках, да ему и не нужно. Он и так всё чувствует каждой клеткой. Его отторжение. Адам не готов к этой связи. Он её не принимает. Так понимает, что должен наконец покинуть машину и подойти.       Адам смотрит на смутно знакомого англичанина исподлобья и мечтает, чтобы он этого не сделал. Но и сам уйти он не может. Не в силах оторваться от этих проклятых ступенек. Его жалкая задница словно прилипла к ним намертво, и это злит просто неимоверно.       Они играют в гляделки бесконечно долгие пять минут, но Так ведь всё-таки агент. Ему первому удаётся взять себя в руки и отвесить себе же виртуального пенделя. На свинцовых ногах он наконец выползает из джипа.       — Привет, — Так глотает подступивший к горлу ком и садится рядом с парнем на ступеньки. Адам опасливо отодвигается. — Я…       — Я знаю кто ты, — он отгибает ворот чёрной брезентовой куртки и демонстрирует надпись на шее: «Джеймс». — Это было больно, между прочим.       Так снимает часы и стыдливо показывает Адаму запястье. Ему тоже несладко пришлось, но, ясное дело, на шее больнее.       — Мне жаль, — он вздыхает, кусая губу. — Все близкие зовут меня Так.       Хенсон в обход своей воле тянет руку и осторожно касается заскорузлой корочки на обновлённой метке Адама. Тот напрягается, но не шарахается. Понимает, что это уж слишком. Лишь безразлично смотрит на свои руки, перебирая длинными пальцами связку ключей.       — Ты здесь работаешь? — уточняет Так и кивает на здание позади.       — Да. Недавно устроился.       — А живёшь где?       — В Лэнгли, квартиру снимаю. Там дешевле, чем здесь.       — Давно? — спрашивает Так, мысленно отмечая, что Фрэнк оказался сообразительней его самого.       — Как будто бы ты не знаешь.       Голос Адама звучит резко и откровенно нервозно, но Таку всё равно приятно его слушать. Настолько приятно, что хочется закрыть глаза и раствориться в этих бархатных нотках.       — Я переехал сюда из Сиэтла. С девушкой, но она вскоре ушла от меня. Из-за этой херни.       Адам трёт зажившую шею, словно от этого метка куда-то исчезнет. Словно сейчас по какому-то волшебству он вдруг станет свободен и заново обретёт свой собственный выбор.       Так лишь тихо вздыхает. Он уже любит Адама всем своим сердцем, которое сейчас пропускает удар за ударом от боли. Но сам Адам, похоже, этого не понимает. Просто не может понять, какие страдания он причиняет ему своим отторжением.       — Вижу, тебя не радует перспектива связать наши жизни.       Хенсон горько ухмыляется. Адам начинает злиться всерьёз.       — Перспектива?! Ты это серьёзно сейчас? Ты ведь какой-то агент или коп, я прав?       Он кидает короткий взгляд на машину, на крыше которой всё ещё красуется забытый там маячок. Так молча кивает.       — Значит, ты умный. Туда ведь дураков не берут. Нет никакой перспективы. Перспектива — это то, что возможно, да, а возможно и нет. Когда у тебя есть какой-либо выбор. У нас его нет. Тебя это устраивает?       — Меня да, — Так говорит очень тихо. Голос почти начисто пропал, а на языке разливается жгучая горечь.       — А меня нет, ясно? Это странно, понимаю. И ты не виноват.       Адам шумно вздыхает и роняет голову на руки. Так понимает, что пора попытаться разрядить обстановку, пока он сам не свихнулся.       — Выпить не хочешь? — спрашивает он так осторожно, словно ждёт от Адама по меньшей мере выстрела в голову за этот вопрос.       Адаму перспектива напиться сейчас кажется меньшим из всех возможных зол. Выстрел в голову — тоже неплохо, но только в свою.       — Хочу.

***

      Так растягивает мелкими глотками третий стакан бурбона со льдом и наблюдает за тем, как Адам вливает в себя четвертый двойной. Когда он предлагал ему выпить, то не имел ввиду накидаться до синих соплей.       В баре достаточно тихо, играет спокойная музыка. Начало рабочей недели не способствует большому наплыву клиентов.       Они почти не общаются, за полтора часа перекинулись парочкой фраз, но не более. Благодаря действию алкоголя Адам заметно расслабился, но веселее не стал. Лишь перестал кидать на Хенсона затравленные взгляды. Теперь он, напротив, откровенно его изучает глазами. Иногда дёргает бровью, словно сделав для себя какие-то выводы.       Так лишь мечтает о тактильном контакте. И наслаждается вкусом бурбона, который немного помогает заглушить щемящую боль в районе чревного сплетения.       — Ты смотришь на меня так, словно я жизнь у тебя отнимаю, — говорит он, не выдержав тяжёлого взгляда Адама.       — А ты на меня — как собака побитая, — ядовито парирует тот.       Этот щенячий взгляд его раздражает. Точнее, не столько сам взгляд, сколько собственная реакция на него. У него вдруг возникает совершенно идиотское желание забраться к Таку на колени. Ткнуться носом в шею, принюхаться, ощутить его запах. Может, даже лизнуть языком. Он не понимает, виной всему алкоголь, который он принимает едва ли не впервые, или всё же их связь.       — За что ты так меня ненавидишь?       Так даже не в состоянии скрыть надрыв и боль в своём голосе. Рядом с Адамом он забывает обо всём, чему столько времени учился, работая в ЦРУ. Даже элементарный самоконтроль на глазах утекает сквозь пальцы.       — Думаешь, я тебя ненавижу? — Адам сардонически усмехается. — Ты здесь не причём. Я ведь совершенно не знаю тебя.       — А я тебя знаю. Ощущаю вот здесь, — Хенсон прижимает руку к груди. — И большего мне не надо. Я чуть не умер от радости, когда появилась эта отметина.       — Да? Правда? — Адам со злостью сжимает стакан. — А где была проклятая метка, когда я думал, что от рака умру? Когда моя девушка оставалась со мной из жалости и при этом спала чёрт знает с кем. Где был ты, Так? М?       — Я был здесь, — почти шепчет Так, облокотившись на стол и зарывшись пальцами в волосы. — Я так ждал тебя…       Адам шумно вздыхает. Надломленный тон его родственной души и взгляд полный боли — это как раз то, что ему сейчас нужно. Возникает желание грохнуть стакан и вскрыть себе вены. Но на смену отчаянью неожиданно приходит более насущное чувство: внутренности скручивает приступ тошноты.       — Чёрт. Кажется, меня сейчас вырвет.       — Скорее пойдём! — Так подрывается как на иголках.       В уборной Адама долго и основательно выворачивает наизнанку. Он отдает фаянсовому приятелю практически всё, что за сегодня успел проглотить, и, кажется, даже больше. Так не отходит от него ни на шаг. Чувствует, как его начинает немного мутить, но понимает, что это свойства их связи. Ему так сильно хочется облегчить страдания Адама, что потихоньку начинает получаться, но самому от этого, мягко выражаясь, не очень хорошо.       Адам поднимается на ноги, как только его желудок прекращает попытки вывалиться в унитаз. Парень всё ещё пьян, но не настолько, чтобы не заметить позеленевшего Така.       — Ты что, мутняк мой себе забрал?       Так не отвечает. Подходит к умывальнику и плескает в лицо водой из-под крана. Его организм достаточно сильный, чтобы побороть небольшой приступ тошноты, и признательности от Адама он точно не ждёт.       — Я не просил.       Адам надувает губы, что придает его лицу ещё более детское выражение. Так забывает про дурноту, и немного про боль в груди. Теперь он задыхается бабочками.       Когда они выходят из бара, Адам едва стоит на ногах. Только при помощи Така. Тот, в свою очередь, медленно сходит с ума от долгожданных прикосновений. Пусть и настолько невинных и вынужденных.       — Куда мы идём?       Адам пытается упираться. Или не пытается. Кажется, ему все равно, куда ведёт его этот чувак. Хочет он этого или нет, но им придется быть вместе. За них уже всё решено, и, похоже, что этот до жути красивый засранец не против.       — Ко мне домой.       Хенсон пытается сохранить присутствие духа, но получается из ряда вон плохо. К тому же, столь близкий контакт с Адамом не облегчает задачу нисколько.       Консьержу в холле Так улыбается самой идиотской улыбкой, на которую только способен. Тот ничего не спрашивает, да и не должен. Его дело — заботиться о соблюдении порядка и элементарных мер безопасности. Адам, висящий на плече у агента, опасений точно не вызывает.       Чарльз англичанин, как и Хенсон, а все британцы от природы проницательны до безобразия. Так может сколько угодно притворяться тур-агентом или кем-то вроде этого. Чарльз смотрел много фильмов про Джеймса Бонда, начиная от Коннери и заканчивая Крейгом. Он внимателен к разным деталям и понимает, что если Так и агент, то точно не по туризму.       А ещё дома консьержа ждёт вторая половина, с которым они прожили уже счастливых двадцать три года, и он точно знает, как выглядит человек, нашедший своего долгожданного соулмейта. И пусть этот самый соулмейт надрался в дерьмо и висит на плече у Хенсона жалким пыльным мешком, он всё равно — его половина.       Стоит Таку и Адаму оказаться в лифте, как тесное пространство, алкоголь и сильные надёжные руки, которые крепко поддерживают Адама на ногах, творят с ним странные вещи. До сих пор он считал, что он максимально натурал, от пяток до кончиков тёмных волос. Но эта проклятая связь неумолимо подталкивает его к краю. Ему нестерпимо хочется поцеловать этого парня. Адам изо всех сил борется с этим желанием. Так — страдает сильнее. Боль становится практически невыносимой.       — Значит, сейчас я увижу пристанище американского Бонда, — выдаёт Адам заплетающимся языком, когда они переступают порог квартиры.       — Вообще-то, я англичанин, — поправдяет Так, помогая Адаму со шнурками.       — Вообще-то, я догадался, — Адам снова язвит.       — Да? И что меня выдало?       — Кроме ужасного акцента? — парень нарочито ёжится и прислоняется спиной к стене. — Эта ваша привычка съедать букву «р», и «о» лепить везде, где не следует…       Так подходит вплотную, чтобы помочь Адаму отлепиться от стены и провести его в комнату. По мере его приближения голос Адама звучит всё тише и приглушённей. Он, как зачарованный, смотрит на губы Така, не отрываясь, и от этого самоконтроль последнего стремительно растворяется в воздухе.       — И говоришь ты так… мягко. А твои губы… — Адам поднимает руку и касается пальцами приоткрытых губ Така, из которых вырывается тяжёлое сорванное дыхание. — Тоже мягкие… — шепчет Адам, и Так осторожно ловит ртом его пальцы. — Чёоорт! — хнычет Адам и впечатывается губами в эти самые мягкие губы.       Ему больно и горько, тело словно действует против его воли. Но невозможно этому противостоять. Адам никогда в жизни ещё так сильно никого не хотел. Так отвечает на поцелуй, слишком нежно, слишком поверхностно, словно боится спугнуть. Но Адаму мало, чертовски мало! Он пытается углубить, прижимает Така к себе, заставляя почти размазать себя по стене.       Они оба в одежде, и это жутко мешает. Адам срывает с себя куртку и, не отрываясь от вожделенного рта, кидает её на пол. Так следует его примеру — на пол падает ещё куртка, за ней обе их футболки. Они стоят, прижимаясь друг к другу, разорвав поцелуй, и задыхаются оба. Адам впивается взглядом в татуировки Така. Раньше он считал это глупостью — так бездумно поступать с собственным телом. Но рисунки на теле Така прекрасны. Он сам — воплощение мужественности и нежности в одном лице.       Так сходит с ума по Адаму. Его крепкое стройное тело, смугловатая кожа, этот запах, который проникает в каждую клетку, обволакивает и ласкает его, заставляет голову кружиться, как во хмелю. Хенсон уже почти так же пьян, как и Адам.       — Ты такой хороший! — шепчет он и покрывает горячими поцелуями его шею, лаская татуировку со своим именем кончиком языка. Жадно, но не слишком напористо гладит руками рельефную грудь. — Такой красивый!       Адам не в силах противиться. Тем более, что сам всё это затеял. Он лишь тихо постанывает и подставляется под его ласки, откинув голову на бок. Ладони Така такие же горячие, как и его поцелуи. Они доводят до исступления, заставляют стонать ещё громче, когда одна из них пробирается к поясу джинсов, гладит плоский живот.       Куда девать свои собственные руки Адам не знает. Одна цепляется за плечо Така, вторая перебирает на его затылке короткие мягкие волосы. Поцелуи спускаются ниже, на ключицы, на грудь. Мягкий язык по очереди обводит соски, и Адам готов уже кончить только от этого. Вставший член болезненно таранит ширинку. Ему хочется умолять Така избавить его от этих сладких мучений, но язык словно ватный, совершенно не слушается.       Так встаёт на колени и ловко справляется с ширинкой, открыв себе вид на внушительный бугорок в чёрных боксёрах. Адам напрягается, резко втянув живот, когда губы Така касаются дорожки тёмных волос.       — Прошу, не бойся. Всё хорошо, лапушка. Просто позволь мне…       И Адам ему позволяет. Не может иначе, хотя, гадкая горечь продолжает обжигать изнутри, расползаться под кожей вперемешку с возбуждением. Когда Так, стянув вниз его штаны вместе с трусами, сжимает в руке его член, Адам почти умирает. А когда головку накрывает влажный горячий рот, он растворяется в полном экстазе. От удовольствия хочется выть, кричать и толкаться бёдрами навстречу этим губам и языку. А может не просто хочется. Может быть он так и делает. Адам не соображает уже ровным счётом ничего.       Так ласкает ртом возбуждённую плоть и понимает, что вот-вот сам кончит только от этого вкуса. От стонов Адама и его хриплых криков. До чего же он сладкий! До чего правильный и идеальный! Таку всё ещё больно, Адам по-прежнему не хочет принять его, с ним только лишь его тело, а душа закрывается, прячется. Но пока ему достаточно и тела. До души он ещё достучится, если, конечно, не словит до этого сердечный приступ.       Он продолжает ласки, руками и ртом, языком и губами. Сосёт и глубоко принимает в себя, позволяя Адаму иногда перенять инициативу и толкаться до самого горла.       — Так… Тише… Ахх… Я сейчас… Чёрт! Чёрт!       Горячая струя ударяет Таку в нёбо. Адам кончает так много, что Хенсон едва ли не давится, но всё же послушно глотает. И, к собственному изумлению, саму спускает прямо в штаны, даже ни разу себя не коснувшись.       Натянув боксёры Адама на законное место, Так поднимается и видит, что тот в слезах. Для него это не новость, он почувствовал их ещё до того, как увидел.       — Адам, всё хорошо. Это же я… — произносит он хриплым после оргазма голосом и касается его мокрой щеки.       Но Адам его резко отталкивает.       — Да пошёл ты! Слышишь?! — он остервенело скидывает с ног джинсы, пинает их и толкает Хенсона в грудь. — Я тебя не знаю! Я нихрена не понимаю, что со мной! Так не должно быть! Я должен сам выбрать. Пошло оно всё!       Адам не обращает внимания, что Така почти скрутило от боли. Он интуитивно находит ванную комнату и прячется там, словно это сейчас единственное безопасное место для него во всём мире. Адам кричит во всё горло и сползает по дорогому чёрному кафелю на такой же дорогой чёрный кафель. Подтянув колени к груди, он просто сидит и ревёт в голос. Ему всё равно, что будет с Таком. Всё равно, что будет с ним самим. Сейчас он жалеет только о том, что не умер тогда, на операционном столе, и не избавил тем самым себя от мучений. О страданиях своей половины он сейчас даже не думает.       Таку кажется, что он умирает здесь и сейчас. Его всего колошматит, когда он собирает вещи в прихожей и проходит на кухню; трясёт, когда он раздевается до конца и обтирается влажным кухонным полотенцем. Ему холодно невыносимо, и он поскорее спешит натянуть домашние шмотки и укутаться в плед. Сердечная мышца словно рвётся на части, а голова, наверняка, сейчас лопнет.       В течение приблизительно часа Так сидит на диване, натянув мягкий плед до самого носа. Старается собрать себя по кусочкам, пока его душа подвывает там, на полу в ванной комнате. И, не смотря ни на что, Так уверен, что ему повезло, как никому другому. Повезло с Адамом. Потому что он самый лучший, самый любимый. Так уверен, что сможет до него достучаться.       Постепенно жалобный вой переходит в заполошные всхлипы, а потом и вовсе сходит на нет. Как и притупляется боль в груди Така. Он поднимается и болезненно морщится. Кажется, что он только что побывал у Франклина вместо груши на тренировке. Всё тело ужасно болит. Он плетётся в уборную и толкает дверь плечом — она поддаётся. К счастью, Адам не потрудился запереться, и Таку не придётся её выбивать.       — Я не смогу подняться, — Адам поднимает глаза, когда Так садится рядом на корточки. — Сил совсем нет.       — Тебе и не нужно. Иди сюда.       Так подхватывает его под колени и поясницу. Левой рукой ощущает длинную выемку, она тянется вдоль позвоночника Адама. Но пока Таку не до неё. Он обязательно всё узнает об Адаме, каждую мелочь. Но не сейчас. Сейчас им обоим нужно поспать.       — Даже не думай тащить меня в спальню, — пьяно бубнит Адам, уткнувшись Таку носом в плечо.       — И в мыслях не было.       Так улыбается — Адам кажется лёгким, словно котёнок. Наверное, это потому, что это ЕГО котёнок. И Так намерен биться за его любовь до последнего вздоха. Он осторожно кладёт Адама на диван, укрывает своим покрывалом.       — Не уходи, пожалуйста. Я подвинусь, — Адам сонно хрипит и отползает к спинке.       Так, как никогда, счастлив, что у него такой широкий диван. Ему остаётся достаточно места, чтобы лечь на бок, обнять и прижать к себе Адама. А большего ему и не нужно.

***

      Утро, как водится, наступает внезапно. Оба просыпаются от звука мобильника Адама. Тот разрывается на журнальном столике, куда вчера положил его Так, нечаянно вытряхнув из штанов, подобранных с пола. Хенсон, дотянувшись, принимает вызов чисто на автомате. Сварливый мужской голос в трубке орёт как ошпаренный. О том, что «он долго терпел опоздания Адама, и сегодняшнее — это уже перебор», и что Адам «может спокойно спать дальше, потому что он не прошёл свои испытательный срок».       — Что там? Сколько времени?       Адам мычит, уткнувшись носом в спинку дивана. Ему кажется, что он умирает. Настолько отвратительно не было даже после химиотерапии.       — Времени половина десятого. И кажется, тебя только что уволили.       Так с ужасом ждёт реакции, и она наступает незамедлительно.       — Твою мать! — Адам резко подскакивает, но тут же с воплем валится обратно на диван и на Така. — Чёрт. Моя голова! Я сейчас сдохну. Кто вообще так напивается?       — Заметь, я в тебя не заливал, — Так упирается ладонями в поясницу Адама и непроизвольно обнимает его, скользнув руками по крепкому прессу.       — Что это ты делаешь? — Адам нервозно вздыхает, но не пытается вырваться. Только скользит на диван рядом с Таком. — Хотя, мне уже всё равно. Если я сегодня не умру от похмелья, то точно очень скоро двину кони от голода. Потому что у меня нет ни работы, ни сбережений.       — И ты даже не рассматриваешь вариант остаться со мной?       Так спрашивает очень тихо, продолжает обнимать Адама, но разочарования в голосе скрыть он не в силах. Всё нутро Адама скручивает, в груди появляется жутко болезненный ком. Он не может с точностью утверждать — это виновато похмелье или что-то другое. Но ему вдруг хочется завыть от тоски, и Адам знает, что эти чувства его собственные лишь отчасти.       — Тебе разве не пора на работу?       Повернув голову к Таку, Адам тут же утопает в тёмных сине-зелёных глазах. Он улыбается робко, и боль в груди тут же начинает стихать. Сердце Хенсона вместо крови гоняет по венам сплошной эндорфин.       — Если ты останешься со мной, то я не пойду.       — Ты серьёзно считаешь, что я смогу сейчас куда-то уйти?       — Только сейчас? — снова болезненный укол за грудиной заставляет поморщиться.       — Так…       — Прости. Я не буду давить. Для начала, и так неплохо.       Хенсон улыбается и тянется на этот раз за своим телефоном на столик. Тот стоит на беззвучке и демонстрирует четыре пропущенных от Фрэнка. Так открывает мессенджер:       Т: «Я нашёл его».       Ф: «Ах-ре-неть! Я рад. Правда. Ты сейчас с ним?»       Т: «Пытаюсь быть…»       Ф: «Как это?»       Т: «Сложно. Но мы всё поправим».       Ф: «Упрямится…»       Т: «Есть немного. Прикрой меня перед Коллинз».       Ф: «Считай, уже сделал».       Т: «Ты лучший».       Ф: «Я знаю. Целую тебя, крошка.»       Так улыбается и убирает мобильник, и только тогда понимает, что подбородок Адама с силой давит ему на плечо.       — Кто он?       — Мой напарник. Почти брат.       — У него есть?..       — Ты ведь не ревнуешь? — Так поднимается на локте и смотрит на Адама, улыбается.       Адаму кажется, что он покраснел до самых кончиков ушей. Это так унизительно. Он ведь правда почувствовал это. Бред какой-то, но это чистейшая правда.       — Конечно нет. С чего бы? — отвечает он и переворачивается на живот, чтобы подавить очередной приступ дурноты и спрятать смущение в подушку из тёмно-серого тика.       Так собирается отпустить безобидную шутку, но его внимание привлекает тот самый шрам. Он длинный и жуткий. Даже у него таких нет, а ведь по шрамам Хенсон эксперт. Он невесомо касается пальцами и ведёт с верху до низу, остановившись на пояснице. Адам слегка напрягается, Так замечает, как сместились лопатки к позвоночнику и проступили сильнее рельефные мышцы спины.       — Это оно? То, о чём ты говорил вчера?       — Прости. Я не должен был на тебя так всё вываливать.       Адаму вдруг становится так стыдно и как-то тесно в груди. Он пытается перевернуться, но в тот же миг ощущает спиной тёплые мягкие губы и горячее дыхание Така.       — Сомневаюсь, что я сейчас на что-то способен.       — Я просто ласкаю тебя. Успокойся.       Так продолжает ленивые ласки, почти не касаясь Адама руками. Только губами и языком.       — Мгм. Как вчера? — хмыкает Адам, его спина вся исходит мурашками.       — Ты сам меня поцеловал. Помнишь? А потом устроил из обычного минета вселенское горе.       Адам не отвечает, только коротко ухмыляется и потягивается. По телу волна за волной разливается приятная нега, а дурнота отступает. Всё сложно, он по-прежнему в этом уверен. Но эти губы, и сильные руки, которые держали его вчера как пушинку… Этот бархатный голос и глаза цвета спокойного моря… Они успокаивают и возбуждают одновременно. Сводят с ума и внушают надежду. Адам понимает, что не сможет уйти. А Так точно знает, что даже если бы тот попытался, то он его никуда не отпустит. Потому что без Адама ему теперь просто не выжить.