Часть 2
12 апреля 2021 г., 19:40
— Напомни-ка мне, лапушка, почему мы всё ещё спим на диване?
Так обнимает Адама сзади и вжимается утренним стояком в его зад. Боже правый! У него такой зад! В последнее время он стал первым фетишем для Така, следом идут ямочки на щеках, оттопыренные ушки, мягкие и вкусные губы, влажный взгляд. Вообще то, весь Адам для него один сплошной фетиш.
— Мы уже говорили об этом, — напоминает Адам и подставляет шею под поцелуи и приятные укусы. — Постель — это слишком интимно. Просто дай мне время.
Он потягивается в крепких объятиях, но Хенсон всё ещё чувствует его напряжение. На заявление любимого он коротко хмыкает и звонко втягивает мочку его уха в свой рот.
— Любовь моя, мы вместе живём, вместе спим. Принимаем совместный душ, — бормочет Так и крадучись подбирается к резинке пижамных штанов Адама. — Мы сексом занимаемся, — шепчет прямо в ухо, от чего тот покрывается милыми пупырышками. — Всё это менее интимно, чем удобная большая постель с мягкими простынями?
Адам не отвечает. И что он на всё это может сказать? Он сам не имеет понятия, что это за бзик с совместной постелью. Они вместе уже в районе месяца и за это время достаточно сблизились. Однако Адам ещё не сумел полностью открыться, да и взаимную дрочку сложно назвать сексом в классическом смысле этого о слова.
После истерики, накрывшей Адама в первый их вечер, Така словно обрубило. Он больше не предпринимает ни единой попытки сделать ему минет. А сам Адам скорее умрет от неудовлетворённости, чем об этом попросит.
Не то, чтобы руками он работает менее умело, чем ртом. Но, как ни крути — разница очевидна. Да и сам Так хочет, сильно… Адам видит это каждый раз — как он смотрит на его член, кусает губы и захлебывается заполошными всхлипами. Он сам в такие моменты выть готов и умолять, но, конечно же, Адам помалкивает и принимает то, что дают. И сам старается, хотя до сих пор каждый раз сходит с ума от смущения.
Рука Така неумолимо скользит в штаны, и Адам судорожно стонет. Как и сам Так, когда с восторгом обнаруживает, что член Адама уже в полной боевой. Он и не ожидал чего-то другого. С этим, как раз, у них нет проблем. Стоит им правильно коснуться друг друга, как они тут же вспыхивают, словно сухие спички. Но инициатива теперь каждый раз исходит от Хенсона, даже банальный обмен поцелуями.
Лишь изредка за просмотром вечернего фильма Таку перепадает немножечко ласки, исходящей от любимого напрямую. В такие моменты он лежит тихо, как мышь, и боится сделать лишний вздох. Его голова на коленях у Адама, а тот перебирает его волосы пальцами. И британская натура тихонько ликует даже такому эфемерному проявлению нежности.
— Это последняя моя чистая пижама, — шепчет Адам.
Оба уже задыхаются от возбуждения. Хенсон мучительно медленно и до невозможности нежно ласкает восставшую плоть, размазывает выступающую смазку. Сам же настойчиво трётся изнывающим членом об упругий, такой вожделенный зад сквозь слои хлопковой ткани.
— Всегда хотел, чтобы ты спал голеньким, солнышко.
Осторожно, но твердо он разворачивает к себе Адама и затуманенным взглядом наблюдает, как тот заливается краской, привычно, до кончиков своих сладких ушей. Так обожает смущать Адама, тот в такие моменты особенно милый.
Адама смутить несложно, смущает его почти всё: постоянные ласкательные в его адрес, пошлые горячие намёки, нагота его, нагота Така. Последним, нужно добавить, он, тем не менее, любит любоваться исподтишка. Со своими татуировками, покатыми плечами и стальными, в меру накачанными мышцами под упругой кожей Так похож на античного бога. Его шикарная пятая точка, и подавно, мечта любого натурщика. У Адама все чаще возникает мысль, что зад его соулмейта непременно нужно увековечить хотя бы на фото с большим разрешением.
Но, разумеется, обо всем этом Адам помалкивает. Потому что это Адам. А Так, пребывая в неведении, медленно сходит с ума от недосказанности. Но сам иногда говорит, просто не может молчать и не выражать никак свои чувства и неподдельный восторг.
— Ты такой сладкий, — шепчет он, задыхаясь, в то время, как рука Адама нетерпеливо скользит в его шорты. — Боже, твои руки… И… Дааа…
Хенсон хрипло и часто дышит, откинув голову и подставляясь под поцелуи. Адам сегодня более напористый и горячий. Это удивляет, но не может не радовать, и Так действительно счастлив. Сейчас для полного счастья ему нужно так мало, но и так много одновременно. Он хочет Адама целиком, всего, под собой, разомлевшего и растраханного. Чтобы стонал и кричал, и умолял не останавливаться. Или наоборот — на себе и в себе. Ощутить его всем своим существом, отдавая себя.
— Я хочу тебя! — бормочет он между поцелуями, не контролируя в момент экстаза свой речевой центр. — Так хочу тебя, сладкий! Всего хочу… Целиком…
Первые предоргазменные судороги наконец перекрывают словесный поток. Так несколько раз двигает бёдрами и кончает с протяжным стоном. Адам изливается ему в руку горячей струёй, стиснув зубы и тихо поскуливая. Он уже почти привык, что Хенсон может быть чересчур разговорчив. Когда Така во время секса одолевает болтливость, Адам старательно делает вид, что не улавливает смысла сказанного. Но это вовсе не значит, что он действительно не понимает, что именно таится под словами «всего» и «целиком». Вся беда в том, что Так не просит, а лишь изредка срывается на откровения, скорее всего и не для ушей Адама. А сам Адам даже себе самому едва ли в силах признаться, что хочет всего этого не меньше, чем Так.
— Надеюсь, человек, который придумал субботу, сейчас в раю.
Так целует Адама в губы, лениво лаская их языком. Тот наконец расслаблен, его рука всё ещё в штанах Така, и всё это так правильно и хорошо… Они оба наслаждаются своим маленьким счастьем, а большего им и не нужно. Так, возможно, наслаждается чуточку больше. Потому что сегодня Адам подпускает его к себе чуточку ближе.
— Я скоро совсем обленюсь, — Адам намыливает отросшие волосы, зажмурив глаза. — Даже на пробежку выходить перестал.
Хенсон медленно растирает по животу мочалкой душистую пену и не спускает с него жадного взгляда. Душ — это единственное место, где Адам его совсем не стесняется. Возможно, играет роль тесное пространство или сама естественность процесса. Хотя, как по мнению Така, естественно всё, что между ними происходит. Ведь они половинки одного целого.
— Ты же слышал, что сказал физиотерапевт, — Так аккуратно касается шрама Адама на пояснице. — Избегать больших нагрузок…
«Продолжать укреплять мышцы спины постепенно».
Последнюю фразу Адам произносит с ним одновременно, причём, язвительным тоном, за что тут же получает звонкий шлепок по упругому заду. Тихо смеётся. Так любуется его ямочками, тем, как он сейчас раскован, и ему не хочется выходить из этой душевой никогда. Он всё больше и больше обожает свою — их — душевую. Всё больше обожает Адама.
— Хочешь на пробежку?
Так обнимает Адама сзади, прижимаясь всем телом, и кладёт голову ему на плечо. Не без удивления и с удовольствием для себя отмечает, что Адам не напрягается, даже когда полувстваший член Така толкается ему прямо между ягодицами.
— Хочу.
Повернув голову, Адам целует Така в висок. Так растекается лужицей. Он готов пробежать до Ленгли и обратно с Адамом на руках, только бы тот оставался таким, как сегодняшним утром. Только бы он больше не закрывался от него.
— Может, просто пройдёмся по парку?
— Можно. Только до парка тоже пешком.
— Как скажешь, солнышко.
Так подмигивает Адаму в зеркало и улыбается. Адам теперь тоже знает, что значит выражение «бабочки в животе». Это то самое чувство, когда сводит все внутренности. Когда хочется смеяться и плакать. Когда он видит улыбку Така.
***
Как и собирались, до парка они добираются пешком. Во время прогулки Адам позволяет Таку держать себя за руку. На людях это происходит впервые, и Так в очередной раз тихонечко умирает от счастья. Сам Адам на этот счёт просто решает, что пора уже прекратить отрицать очевидное и просто принять то, что ему уготовано. Тем более, что его родственная душа оказалась настолько чудесной. Он почти готов смириться даже с тем, что изначально это все был не его собственный выбор. Адам понимает, что окончательно и бесповоротно влюблен в Така. У Така сегодня впервые ни разу не болит за грудиной, и от этого он счастлив вдвойне. — По мороженому или по пиву? Хенсон кивает в сторону двух разных кафе, расположенных вплотную друг к другу. Адам улыбается и молча тянет его к мороженому. Он невозможный сладкоежка, и Так готов тащить ему сладости тоннами, только бы он продолжал улыбаться. В заведении шумно, тут целая куча детей. Не удивительно, это ведь детское кафе. Но есть здесь и взрослые. Пока Так стоит в очереди, он замечает, как девушка из-за дальнего столика кидает на Адама неоднозначные взгляды. Сам Адам её не видит, его взгляд прикован к заднице Така. Хенсона бы это несказанно порадовало, но только не сейчас. Сейчас у него в голове роятся тревожные мысли. Он ни разу не видел бывшую девушку Адама. После разрыва тот удалил все ее фото до единого. Но профессиональная интуиция подсказывает молодому агенту, что перед ним именно Кэтти. Адам мечтает о вкусном мороженном и о вечере. Он решил, что сегодня они вместе отправятся выпить. Конечно же, наклюкаться до поросячьего визгу он более не планирует. Но надеется, что алкоголь и громкая музыка помогут ему немного расслабиться и наконец отпустить свои страхи и комплексы. Он знает наверняка, слышал из уст первоисточника, как сильно Так его хочет. И сам он хочет Така не меньше. Погрузившись в мечты и предвкушение вечера, он не замечает Кэтти, которая направляется к нему из-за столика. Хенсон англичанин и всегда был предельно учтив и внимателен к женщинам. Сейчас он внимателен. Да. Даже более чем. Но, что касается учтивости — этого обещать он не может. В жизни не думал сам о себе, что окажется таким жутким ревнивцем. Но это гадкое чувство так его гложет в данный момент, что даже Адам его ощущает и хмурится в недоумении. — Привет, Адам. Знакомый голос раздается у него за спиной и заставляет поднять голову. Так как раз подходит с мороженным. — Кэтти! Рад тебя видеть, — Адам поднимается и приглашает девушку сесть к ним за стол. — Ты отлично выглядишь. Так, познакомь… — Счастлив познакомиться. Я Джеймс, — поставив мороженное на стол, Так протягивает руку Кэтти с нарочито фальшивой, но все равно обворожительной улыбкой. — Кэтти. Она отвечает на предложенное рукопожатие, при этом ёжится неуютно. — Адам много о Вас рассказывал, — не моргнув глазом врёт Хенсон. — Правда? Кэтти неуверенно улыбается. Смотрит на Адама. Адам молчит. Пауза растягивается до неловкой. — Совсем забыла, у меня же встреча назначена! — вспоминает она неожиданно и так же фальшиво, как только что ей улыбнулся Так. — Рада, что у тебя все хорошо, Адам. Кэтти наклоняется и целует Адама в щёку. Хенсон едва себя сдерживает, чтобы не зашипеть от жгучей, почти нестерпимой боли. Словно его щёку только что прижгли раскаленным железом. Слава Богу, Адам этого не замечает. Кэтти уходит, скрывшись за дверью и прихватив собой настроение Хенсона. Тот сидит, насупившись, и ковыряет ложечкой в креманке с мороженным. — Лучше бы пива выпили, — бурчит он себе под нос, откинувшись на спинку плетеного кресла. Адам не знает, как ещё им поскорее отпустить ситуацию, поэтому задаёт вопрос напрямую: — Ты ведь не думаешь, что у меня остались к ней чувства? — К ней? — Так кладет руки на стол и сцепляет пальцы в замок. — А ко мне? Ко мне у тебя есть чувства? — К тебе есть. Адам отвечает легко и непринужденно, продолжая поглощать свое мороженное. Так улыбается и, кажется, даже заливается краской. Ему определенно нравятся эти перемены. А ещё он больше не злится. — Не хочешь сегодня выпить сходить? — спрашивает Адам, когда они выходят на улицу. Уже скоро вечер, и солнце спряталось за многоэтажками. Тени сгустились, и это Адаму на руку. Возможно, во всей этой серости Так не заметит, как он взволнован собственным предложением. Так останавливается и смотрит на Адама, приподняв бровь с ярко выраженным шрамом. И мысленно благодарит всех Святых за сегодняшний день с его переменами.***
— Сладкий, спокойно. Тише, — шепчет Так, пока его прижимают к стене в подворотне позади бара. — Замолчи. Адам покрывает его шею нетерпеливыми поцелуями и воюет с ширинкой Така, которая, как на зло, на болтах и ни в какую не желает поддаваться. — До дома пара минут ходьбы. Может, потерпишь? — Сними уже эти грёбанные штаны, Так! — Ну, раз ты так просишь, детка, — Так в секунду расправляется с ширинкой, и Адам встаёт перед ним на колени. — Господи! Спасибо! Спасибо! Спасибо! — шепчет он, задрав голову. — Что? — Ничего, малыш, продолжай. Умоляю, только продолжай! — Как скажешь, милый. Адам спускает боксёры Така и, пока не растерял всю решимость, уверенно проводит языком по напряжённой головке, с удовольствием слизнув проступившую капельку. Так всхлипывает, судорожно цепляясь пальцами за шершавую стену. Адаму нравится его реакция, в его собственных штанах уже творится нечто невообразимое, но он решительно настроен довести дело до конца. С тихим стоном он накрывает ртом возбуждённый до предела член и делает первое неуверенное движение, помогая себе рукой. — Боже! Солнышко! — тихо приговаривает Хенсон и со стоном подаётся навстречу вожделенному рту. — Какой же ты ахуенный! Вот так. Да! — Так, прошу тебя заткнись, — рычит Адам хрипло, выпустив член изо рта. Так разочарованно хнычет. — Я молчу… Молчу… Только не прекращай! Аххх… И Адам рад подчиниться. Долго не думая, он расстёгивает свою ширинку и сжимает свободной рукой собственный каменный стояк. Так в сотый, наверное, раз за сегодня благодарит небеса за то, что свет от единственного фонаря позволяет ему наблюдать визуально весь невероятно возбуждающий процесс. Этот парень просто неподражаем! Его губы, язык, крепкая, но такая нежная ладонь. Так жаждет элементарной тактильности и зарывается дрожащими пальцами в мягкие волосы Адама. Они отросли и слегка завиваются на висках и затылке. Хенсон тащится от этих милых завитушек, как и от их обладателя. И ему кажется, что у него сейчас расплавятся кости. Когда он утром открыл глаза, то и мечтать не мог, что день закончится так охренительно. Адам немножечко в шоке от того, как с каким он упоением отсасывает мужику в ночной подворотне. Но в то же время ему самому сейчас так хорошо, что становится совершенно плевать на все его прежние стереотипы. В конечном итоге, они с Таком созданы друг для друга, поэтому их секс начинает казаться Адаму всё более правильным в любых — пока ещё почти — его проявлениях. Он всё быстрее двигает рукой, ощущая, как поджались яйца и сильнее застучало в висках от подступающей разрядки. Так с рваными стонами продолжает толкаться в его рот, и Адам принимает его, насколько в состоянии принять, чтобы не сработал рвотный рефлекс. Но, по всей видимости, Так имеет недюжинный опыт в подобных делах, поэтому дискомфорта Адам не чувствует. Кончают они практически одновременно. Адам с утробным рычанием, не выпуская член Така изо рта, Так — с воплем: «Да, детка! Как же я люблю тебя!» Это ничего, что Адам впервые услышал признание Така, стоя на коленях с его членом во рту. Всё равно он до безумия счастлив. Он поднимается на ватных ногах и практически падает, повиснув у Хенсона на шее и прилепив его плотнее к стене. — То, что ты сейчас тут орал — это правда? — Ты ещё сомневаешься в том, что я люблю тебя? — Так смотрит в глаза Адама, обхватив ладонями его лицо. — Нет, — Адам коротко улыбается. — Просто ты не говорил мне об этом. — Ты не хотел этой связи, — Хенсон его мягко отстраняет и натягивает обратно штаны. — А я не хотел давить на тебя. Я полюбил тебя с первой нашей встречи, — он тихо вздыхает. — Пожалуй, даже раньше. Так берет Адама за руку, и они медленно двигают в сторону дома. Он ждёт ответа на своё признание, но Адам молчит. Только крепче обычного сжимает его ладонь, переплетая их пальцы.***
Утро снова наступает, и на этот раз ещё более доброе, чем предыдущее. Потому что второй выходной, потому что Так лежит в мягкой постели, в которой не спал уже больше месяца. Его обнимают со спины и прижимают к себе так крепко, словно от этого зависит жизнь. И Так медленно плавится от удовольствия и неподдельного счастья. Потому что теперь обнимает не он, обнимают его. Вчерашним вечером они пришли домой, едва волоча свои ноги. Уставшие и расслабленные, в лёгком приятном хмелю. Тем не менее, Так знатно отсосал Адаму в душе, и Адам, нужно заметить, больше не бился в истерике, как было после первого раза. Хенсон чувствует слабую возню у себя за спиной. Он разлепляет глаза и спросонья прислушивается к тихому сопению. Чувствует шеей и затылком тёплое дыхание Адама и в какой-то момент начинает осознавать, что это дыхание слишком неровное. И утренний стояк Адама слишком плотно прижимается к его ягодицам, и сильные руки слишком крепко сжимают его поясницу, сомкнувшись на животе. Так понимающе улыбается и «нечаянно» двигает задом. — Ммм… — он делает вид, что потягивается, и за спиной раздаётся сдавленный стон. — И давно ты не спишь, лапушка? — Не знаю. Минут тридцать, наверное. Адам на мгновение напрягается, и по спине Така пробегает предательский холодок. Неужели снова закроется? Но Адам не закрывается, даже об этом не думает. Он уже битые полчаса лежит, прижимая к себе сказочный, ахренительно сексуальный объект своего вожделения и понимает, что если сегодня же, сейчас же на него не залезет и не окажется в нём, то просто захлебнётся тестостероном. Так тихо смеётся, но Адаму уже не до смеха. — Так, я хочу тебя, — говорит он еле слышно, уткнувшись носом Таку в затылок и судорожно прикусив его. Хенсон тянет руку назад и пытается протиснуться между их телами. — Ты же знаешь, сладкий, я всегда за. — Я хочу не этого, — огрызается Адам и пытается убрать от себя настырную руку. — Вернее, и этого тоже. Всего хочу… Чёрт… Он обречённо хнычет и снова кусает Така, теперь уже за шею и на этот раз более ощутимо. И ещё сильнее прижимается к его заднице. В паху уже всё ноет и становится больно. Такого умопомрачительного стояка в своей жизни Адам, пожалуй, и не припомнит. — Солнышко, это ведь так просто. Нужно всего лишь сказать. Голос Хенсона звучит хрипло, по спине волна за волной пробегают мурашки, разнося по телу нетерпеливое предвкушение. Но Адам молчит, лишь продолжает рвано сопеть Таку в затылок, и терпение последнего медленно расползается по швам. — Адам, это же я. Чего ты боишься? — он поворачивает голову и трётся небритой щекой о такую же небритую щёку. — Просто скажи, и я дам тебе всё, что ты захочешь. Он снова замирает и ждёт, на этот раз недолго. — Я хочу тебя трахнуть. Ужасно хочу! — Адам всхлипывает. — Бля! Если не сделаю этого, кажется, умру. — Ты же знаешь, что я не дам тебе умереть, любимый. Хенсон сам уже задыхается от возбуждения и трётся о член, который уже просто мечтает ощутить в своей заднице. Адам наконец отлепляется от него, пока не кончил от одного этого трения и не проебал наиглупейшим образом горячий утренний секс. Так разворачивается лицом, и притягивает его обратно к себе. Смотрит в глаза затуманенным, расфокусированным взглядом, облизывая внезапно пересохшие губы. В любом другом случае Адам бы утонул в этих бесконечно глубоких глазах, но сейчас он просто умирает от похоти. — Ты же скажешь мне, как правильно всё сделать? Адам чувствует, что его уже начинает трясти. Так со своей стороны тоже на грани. — Сначала нужно немного растянуть. Смазка там, — он кивает на прикроватную тумбочку со стороны Адама. Тот лишь приподнимает бровь и, дотянувшись, достаёт почти полный тюбик с лубрикантом. Хенсон переворачивается на живот. — Можно лицом? — спрашивает Адам. — Я должен знать, что всё делаю правильно. Так ложится на спину и смотрит на него с такой нежностью, что все сомнения Адама растворяются в воздухе, где уже вовсю витает запах их возбуждения. — Делай всё интуитивно, просто не спеши. Мы связаны, помнишь? — Одно целое… Адам выдавливает смазку и едва касается пальцем входа, как по телу Така пробегает мелкая дрожь. Он медленно вводит один палец, двигает им несколько раз. Хенсон опускает ресницы и наблюдает из-под них за Адамом, закусив губу. Тот тем временем к одному пальцу подключает второй и не отрываясь следит за процессом. Дышит ртом, тяжело и поверхностно. Так напряжённо сопит, остатки выдержки уже просочились в матрас. Но он понимает, что природа Адама не обделила. Мальчик он совсем немаленький и для того, чтобы принять его безболезненно, Таку нужна подготовка. Но проклятые гормоны шепчут в уши совершенно иное. — Малыш, достаточно. Иначе я сейчас спущу раньше времени. Умоляю, трахни меня уже! Адама не нужно дважды просить. Он и сам уже вот-вот закипит. Обильно смазав болезненно напряжённый член лубрикантом, он прижимается головкой к подготовленной дырке и осторожно толкается внутрь. Сантимерт за сантиметром погружается в горячую влажность. Виски сдавило и уши заложило напрочь, но он не обращает на это внимания. Лишь старается сфокусировать остатки зрения на любимом лице, чтобы не пропустить ничего. Ни единой морщинки, ни единой смены эмоции. Но Так сейчас испытывает лишь одну эмоцию — полную, чистейшую эйфорию. Адам наконец окончательно заполняет его собой, и это прекрасно. Ощущать его в себе идеально. Он начинает двигаться, слишком медленно, слишком осторожно. Таку этого мало. Нужно ещё. Нужны толчки и пошлые шлепки. Его шумное дыхание и рваные стоны. Стать с ним целым, неделимым не только душой, но и физически. Слиться навечно, растворившись друг в друге. Адам чувствует, что нужно партнёру. Это же Так, его насмешливая, ужасно ласковая и терпеливая половина. В нём так офигенно тесно и горячо. Он ускоряется, смазка хлюпает, яйца шлёпают по ягодицам. Их стоны сливаются в унисон. Адам меняет угол и скользит прямиком по простате. Так раз за разом вскрикивает, выгибается. Напряжённый член дёргается, он, как и живот, весь скользкий и мокрый от смазки. Сам Адам весь взмок, пот струится ручьями между лопатками. Перед глазами начинают расплываться цветные круги. — Боже, Так… Я… Кажется сейчас… Отключусь… С ума сойти… — Сладкий, ты прекрасен. Да! Да! Твою мать! Адам! Сейчас! Вот! Так снова выгибается, когда Адам задевает чувствительную точку, а его длинные сильные пальцы смыкаются на истекающем члене. — Так! Я сейчас… Охх. Дааа! Люблю тебя! Люблю тебя! Люблю тебя! Адам кончает в тот самый момент, когда Так, заливает горячей спермой свой живот и его пальцы. Он больше не может поддерживать вертикальное положение и падает на Така без сил, едва тот успевает разогнуть колени. Безбожно пачкается сам и успевает уделать постель. — Скажи ещё раз, — шепчет Так, крепко прижимая к себе Адама, словно боится, что тот сию секунду может исчезнуть. — Я люблю тебя, — шепчет Адам и, кажется, снова засыпает. Так не двигается и почти не дышит. Отчасти, конечно, от того, что его солнышко за месяц основательно потяжелел. Но в первую очередь потому, что не хочет мешать своему спящему счастью.
