Я так ждал тебя...

      За последние несколько месяцев Хенсон всё чаще ловит себя на том, что серьёзно начал думать о смене работы. Нет, Адам его об этом не просит. Даже не заикается. Только смотрит на него этими своими глазищами, и каждый раз сердце Така пропускает удар под этим взглядом. Адаму не обязательно говорить, чтобы Так его понял.       Уже почти три недели, как у них появились проблемы со сном. Точнее, они появились у Адама со всеми вытекающими в виде криков и мокрой от слёз подушки, и липкого холодного пота. Хенсону кажется, что он сам такими темпами скоро повредится умом. Адам не рассказывает о том, что ему снится. Каждый раз всё проходит по одному и тому же сценарию: Так его будит, орущего и мечущегося по постели, прижимает к себе, успокаивает, шепчет всякие нежности, пока Адам ревёт у него на груди. После они оба уже не могут уснуть. Адам боится, Так — не желает его оставлять наедине с ночными кошмарами.       Когда страдает Адам — Так страдает вдвойне.       Первые пару раз у Хенсона получалось успокоить любимого нежным, неторопливым сексом. Но в последнее время и с ним появились проблемы. Так понимает, что Адаму хуже, и догадывается, что это может быть связано с его недавним заданием.       Три недели назад.       — Ты случайно не помнишь, какого, мать его, хера ЦРУ решило отобрать это дело у федералов? — шипит Хенсон, стараясь устроиться поудобнее за мусорным баком.       — Видимо, их полевые агенты не так хороши, как мы.       Фрэнк кряхтит как старикан, пытаясь сложиться едва ли не вчетверо, чтобы уместиться в их не слишком надёжном укрытии. Так кидает на него негодующие взгляды, всерьёз подумывая о том, чтобы укоротить не в меру высокого напарника на пару дюймов.       — Тебе серьёзно легче сейчас от того, что нас посчитали лучшими? По мне, так ФБР просто открестилось от очередного тупикового дерьма.       Их разговор прерывает скрип открывающейся двери. В переулок выходят пять человек, среди которых и их информатор. Чёртов придурок ведет себя совсем не так, как они договаривались. Он дёргается, откровенно на взводе, нервно озирается по сторонам.       — Какого блять хрена этот урод творит? Он всё дело нам запорет, — цедит Так сквозь зубы, плотнее прижимаясь спиной к холодной стене.       — Нужно было впороть ему седативного. Чёрт…       У двери начинается перепалка, и агенты усиленно стараются выделить хоть немного ясности из потока русского мата. Но их базовых знаний явно оказывается недостаточно.       — Мать их… — Так выглядывает в щель между баком и стеной. — Сколько ругательств в этом языке?       Фонтан нецензурщины продолжается ещё пару минут, затем до их слуха доносится выстрел, тело информатора медленно оседает на землю с лишней дырой точно между бровей. Два человека отделяются от остальных и двигают прямиком в их сторону.       — Дружище, нас спалили. Пора уносить ноги.       Так едва успевает договорить, как двое останавливаются и открывают стрельбу.

***

      — Господи, что случилось?!       Адам встречает его на пороге, и вид у него такой, словно он вот-вот хлопнется в обморок. У Хенсона вид немногим от него отличается, за исключением того момента, что он ещё, плюс ко всему, весь в ссадинах и гематомах. У него разбита губа и на подбородке багровый синяк, куча мелких порезов от разбитого лобового стекла, правая рука перевязана прямо поверх пропитанной кровью толстовки. Им приходилось и раньше сталкиваться с русскими, но не так близко, как в этот раз.       — Прости, малыш. Чем я только думал? Нужно было сначала привести себя в порядок. Прости.       Так смотрит на Адама щенячьим взглядом. Побледневший и перепуганный Адам хмурится.       — Не думаю, что от этого мне было бы легче. Давай помогу.       Он помогает Таку раздеться, ведёт его за руку в душ и забирается вместе с ним под тёплую воду. Адам не давит, не истерит и не предъявляет претензий. Методично обмывает на нём каждую ссадину, пока Так медленно плавится от прикосновений, от этой заботы, которая для него так важна.       — Прости меня, — он двумя пальцами поднимает подбородок Адама и смотрит в родные встревоженные глаза.       — За что? — Адам смотрит так, словно видит насквозь. Возможно, так оно и есть, Так почти уверен.       — За всё это, — он кивает на глубокий порез на руке. — За то, что заставляю тебя волноваться, — Так целует любимого в уголок губ.       — Всё в порядке, — Адам не отвечает на поцелуй, мягко отстранившись. — Пойдём. Нужно всё как следует обработать.       — Адам, не закрывайся от меня. Прошу! — Хенсон тянет его за руку, пока тот выключает воду.       — Так, я же сказал: всё в порядке. Я не сопливый мальчишка и не истеричная барышня, — Адам хмурится и между бровей появляется складка. Так жалеет, что так часто видит её вместо ямочек на щеках. — Я всё выдержу, ясно?       Так в ответ лишь натянуто улыбается. Конечно, ему ясно. Он знает, что Адам сильный. А ещё он знает, что даже если тот будет умирать от страха или тоски, или боли, то всё равно ему не признается. В этом весь Адам — открытый лишь наполовину. И Така это сводит с ума. Потому что сам он перед ним весь нараспашку с самого первого дня.       Он вовсе не жалуется. В основном у них всё прекрасно. Они проводят вместе всё свободное время Хенсона — Адаму работать он не позволяет, ему нужно заниматься своим здоровьем. Они смотрят телек, гуляют, держатся за руки, смеются, занимаются любовью. С последним, нужно отметить, всё идеально, не считая лишь одного: стоит Таку только дотронуться до задницы Адама, как тот зажимается и трясётся от страха. Сам, в свою очередь, каждый раз буквально вытрахивает из Хенсона дух. Не то чтобы тому это не нравилось. Конечно же Так наслаждается, даже более чем. Адам за несколько месяцев заметно продвинулся в мастерстве доводить его до исступления. В то же время Так хочет Адама уже до потери сознания, но просить напрямую боится так же сильно. И уже пару месяцев тщательно обдумывает и шлифует план, как ему всё же добиться того, чего он так страстно желает.       — Так, всё нормально? Ты как будто подвис.       — Да. Прости, солнышко. Просто задумался.       Адам закрепляет повязку у Така на плече. Обеспокоенно смотрит в эти сине-зелёные бездны. Зрачки немного расширены и домашние шорты не в состоянии скрыть красноречивую выпуклость в паху. Так абсолютно стопроцентно думал о сексе. Да что уж греха таить — он постоянно думает о сексе. По крайней мере, когда они вместе. Адам это понимает, чувствует, видит, а ещё просто знает на собственном примере. Потому что с ним происходит то же самое, с разницей лишь в том, что он всё ещё этого жутко стесняется, а кое-чего и боится.       В данный момент Адам и вовсе не может думать о сексе. Он методично обрабатывает каждую ссадину и медленно умирает от мысли, что однажды всё может оказаться куда серьёзнее.       Сейчас.       — Тише, тише, сладкий, — Так прижимает к себе Адама, пока того колошматит крупной дрожью. — Всё хорошо. Это просто сон, слышишь? Просто дурной сон.       Адам жмётся к нему, цепляется не только своим телом, но и всеми фибрами души. Так успокаивает, шепчет в ухо разные нежности, гладит, целует. И это снова действует, помогает вернуться в реальность, вынырнуть наконец из липкого, зловонного кошмара.       Каждый раз одно и то же. На протяжении трёх недель с завидной регулярностью. Белые стены, люди в больничной робе. Они полностью обезличены, словно в стандартных масках, со стандартными голосами.       «Шансы ничтожны, Вы ведь понимаете?»       «Что? О чём это Вы?»       Маска кивает куда-то в сторону, и Адам смотрит. И не верит глазам. Это что, какая-то очень хреновая, мать их, шутка? Так лежит на койке. Неподвижный и бледный, с забинтованной головой и подключённый к ИВЛ. И этот омерзительный писк… Адам только теперь его слышит. Голоса приборов, создающих иллюзию жизнедеятельности этой пустой оболочки. Така в ней больше нет. Адам чувствует это. Он его больше не слышит. Теперь он слышит лишь собственный истошный вопль.       И каждый раз просыпается на этом моменте в крепких, безопасных объятиях. Но понимает прекрасно, что это всё до поры. У Така работа, и он её любит, делает её качественно и с душой. Адам не может лишить его этой важной части его существа. Но в то же время эта самая часть может лишить Адама жизни. Потому что без Така он не сможет. Слишком сильно он его любит, слишком плотно и глубоко переплелись нейронные связи.       — Малыш, так больше не может продолжаться. Ты должен мне рассказать. Иначе я не смогу помочь тебе.       Так гладит по спине всё ещё тихо всхлипывающего Адама. Ласкает затылок, зарывается пальцами в отросшие волосы, и тот постепенно расслабляется, начинает тихо мурчать.       — Адам.       — Я знаю. Я расскажу, просто дай мне время, ладно? Еще немного.       — Нет.       — Что?       — Нет! — Так садится на постели, неохотно разжав объятия. — Сейчас, Адам. Ты всё расскажешь сейчас. Мы должны говорить, обо всём. Мы ведь одно целое.       — Похоже, я — худшая половина, — Адам вздыхает и садится на постели рядом с Таком. Всё тело ноет, как после изнурительной тренировки.       — Не говори глупости. Ты лучший на свете. А я — сексуально озабоченный маньяк.       Так улыбается, Адам тихо смеётся, но вдруг резко снова становится серьёзным.       — Мне снится, что я потерял тебя, — выпаливает он на одном дыхании, словно боится, что сию секунду растеряет решимость. — Каждую ночь один и тот же сон. С того вечера, как мне пришлось дома латать тебя после того задания.       — Малыш… — Хенсон вдруг чувствует странную горечь во рту и пытается сглотнуть её, но не выходит.       — И раз уж мы решили, что должны говорить, то я скажу всё, о чём думаю. Скажу один раз, — Адам напряжённо трёт переносицу, от недосыпа начинает болеть голова. — Мне страшно, Так. Постоянно. Это было и раньше, но после того случая стало невыносимо. Я боюсь, что эта работа отнимет тебя у меня. А я хочу жить. Знаю, может быть это и не слишком похоже на правду. Такое депрессивное мудило, как я… Но, чёрт…       — Иди ко мне, — Так раскрывает объятия, и Адам послушно ныряет в них. Они ложатся обратно на сырые от пота подушки. — Ещё раз скажешь о себе что-то подобное — откушу твой сладкий язычок, — шепчет Хенсон Адаму в макушку, перебирая пальцами влажные волосы.       — Я так сильно люблю тебя, что мне жутко. Я знаю точно, что не смогу без тебя. И я боюсь этой твоей долбанной работы, но просить тебя её оставить не могу. Не имею право. Ты ведь так любишь своё…       — Я сегодня подам рапорт на увольнение.       Так говорит совершенно уверенно. Без тени сомнений и сожалений.       — Что ты… Серьёзно?       Адам поднимает голову. Первая мысль: наверняка, ему это послышалось. Но взгляд любимых глаз говорит об обратном, и в груди всё скручивается в узел. И на этот раз это не больно. Скорее, наоборот.       — Моя жизнь — это ты, Адам. И не смотри так удивлённо, а то ведь я могу и обидеться, — Так плотно сжимает пухлые губы, и Адам виновато тушуется. — Неужели ты правда мог решить, что работа для меня может быть важнее тебя?       — Что? Нет! Я просто хотел, чтобы тебе было хорошо. Ты не обязан ради меня что-то менять.       — Боже, ты себя слышишь вообще? — Так закатывает глаза и шумно вздыхает. — Я тебя чувствую, не забыл? И глазами вижу. Я не слепой и голову мне на работе ещё не совсем отбили. Думаешь, мне может быть хорошо, когда тебе плохо?       Так рефлекторно чешет запястье. Когда он обижен на Адама — татуировка начинает его беспокоить. Она не болит, нет. Но Так её чувствует, словно нечто, живущее собственной жизнью. И это его жутко нервирует.       — Прости меня.       Облокотившись на руку, Адам смотрит на Така с видом побитой собаки. Так невольно улыбается. Вообще-то, щенячий взгляд — это его фишка, засранец нахально слизал у него лучший способ манипуляции.       — Сегодня, ты понял? — Так тянется к щеке Адама и ласкает подушечками пальцев долгожданные ямочки.       — Я люблю тебя.       — И я тебя, лапушка.

***

      Серьезно? Он что, снова во сне? Чушь какая-то, не может этого быть! Адам озирается по сторонам, совершенно не понимая, что происходит. Он смутно помнит, как попал сюда. Помнит телефонный звонок, странный голос в трубке, совершенно сухой и без всяких эмоций. А потом, как по волшебству, он сидит здесь, посреди коридора на не слишком удобном диване. И всё, как в его сне: белые стены, люди в больничных робах снуют туда-сюда.       Но на этот раз есть существенное различие: у всех этих людей разные лица. Он слышит их голоса, и они тоже разные. Адам растерянно оглядывается: по-соседству сидит высокий парень. Видимо, дремлет. Его глаза прикрыты, но Адам точно знает, что они синего цвета. И он знает этого парня. Это Франклин, лучший друг и напарник Така. И раз он здесь, вместе с ним, значит, дело серьёзно.       Адам вдруг чувствует, что на колени капает что-то тёплое и прозрачное. Он тянется к лицу пальцами, смотрит на них с откровенным недоумением, зачем-то пробует их на вкус. Хотя и так уже знает, что это его слёзы. Их много и, судя по тому, как неприятно щипает глаза, плачет он довольно давно.       Высокий мужчина средних лет выходит из операционной. Снимает головной убор и проводит рукой по растрёпанным волосам. У него откровенно усталый вид. Рядом стоит хрупкая женщина среднего роста — его ассистент и жена. Адам безошибочно угадывает этот маленький и такой незначительный сейчас для него факт. Их связь такая же, как у них с Таком. Это видно по взглядам, по тому, как они двигаются друг с другом в унисон.       — Мы сделали всё, что могли, — доктор начинает говорить, и Адам понимает, что этот голос он не знает. Это ещё раз доказывает, что всё происходящее — реальнее некуда. — Я удалил эпидуральную гематому, но на момент операции она оказалась значительно обширнее, чем мы увидели на МРТ. Черепное давление удалось снизить, но…       — Что но? — в разговор включается Фрэнк. Адам слышит его голос, как сквозь вату. — Доктор, с ним всё будет в порядке?       — Джеймс в глубокой коме. Мы подключили его к системе жизнеобеспечения.       — Но он ведь очнётся, правда? — Фостер непроизвольно хватает мужчину за плечи, но в последний момент понимает, что этот жест не совсем уместен.       — Этого мы не знаем. Мне очень жаль.       Адам поднимается на ноги, медленно, словно в полусне. Нет, это точно какая-то нелепая ошибка. Они дома, в постели. Сейчас он проснётся, немножечко поистерит на груди у Така, послушает нежности, его бархатный шёпот всё быстро поправит.       Коридор вдруг начинает вращаться, а перед глазами плывёт. Сильные руки успевают схватить Адама как раз перед фееричным поцелуем с глянцевым больничным полом. Эти руки надёжные и теплые, но совершенно чужие.       — Ничего, мальчик. Всё хорошо, — Франклин прижимает парня к себе. — Он выберется, сильнее его я в жизни никого не встречал. Он обязательно вернётся к тебе.       Адама начинает трясти. На подходе очередная истерика, и Фрэнку придётся её пережить вместе с ним.

***

      Франклин идёт по больничному коридору. В одной руке у него сумка с вещами Хенсона, в другой позвякивают ключи от машины. Чуть впереди отчётливо слышен до боли знакомый хохот. Фрэнк насмешливо цыкает и качает головой. Такими темпами их сейчас выкинут отсюда с позором.       Он заходит в палату. Так выглядит более чем отлично для человека, вчера очнувшегося от двух месячной комы. Он полусидит, опираясь спиной на подушки. Напротив него сидит Адам, забравшись с ногами на больничную койку, гоняет во рту леденец. У обоих рты до ушей.       — Это нечестно. Фрэнк, он отобрал у меня Чупа-Чупс, который ты принёс, — Так смотрит на Адама, сузив глаза. — Мне принёс, между прочим.       — Доктор шказал: в палате никаких конфет, — шепелявит Адам с победной физиономией.       Так подрывается и дёргает его за ноги, повалив на кровать и подмяв под себя. Адам счастлив до мурашек вновь ощущать эту тяжесть, даже когда Хенсон зубами тянет за палочку, отбирая у него остатки карамели.       — Оу! Вот не надо этого, ладно? — Фостер закрывает ладонью глаза, глядя на парочку сквозь пальцы. — Не здесь. И точно не при мне! Отвезу вас домой, там хоть до смерти друг друга затрахайте.       Он кидает сумку на постель, и Так ловит её одной рукой.       — Я просто вернул свой Чупа-Чупс.       — Мгм. Это же из-за конфеты у тебя глаза так блестят. Давайте, поторопитесь. Жду вас в машине.

***

      — Скорее иди ко мне, — тихо рычит Так и тащит Адама в спальню.       — Так, нам обоим сначала в душ не помешало бы, — говорит Адам, но не упирается. Скорее, констатирует для галочки, сам же едва ли не бежит впереди.       Он слишком истосковался по ласке. По поцелуям горячим и влажным, по сильным рукам и крепким, жарким объятиям. Одному только Богу известно, сколько всего ему довелось пережить за эти два месяца. Но теперь всё изменилось. Всё будет по-другому. Больше никаких недомолвок или никому ненужного смущения. Их жизнь слишком хрупка, чтобы тратить драгоценные мгновения на глупости, когда можно посвятить их друг другу.       — Всё потом, малыш, — жарко шепчет Так в ухо Адаму. — Мы сделаем это в постели, а потом и в душе тоже.       Он запускает руки ему под футболку, ласкает живот, заставляя вздрагивать и стонать. Адам сейчас как один сплошной оголённый нерв. Тело отзывается на прикосновения чертовски бурно. В штанах уже болезненно тесно, а дыхание сбилось до рваных стонов и всхлипов.       Гремит пряжка ремня на джинсах Адама, футболка отправляется на пол. За ней следом полу-расстёгнутая рубашка Хенсона  одним махом слетает через голову и приземляется тёмно-синим пятном. Так нетерпелив, а у Адама коленки трясутся от возбуждения вперемешку со страхом. Но он должен произнести это вслух. Потому что обещал себе: больше никакого смущения и недомолвок!       — Так! Постой. Подожди, — голос сбивается, шея покрывается мурашками от поцелуев.       — Лапушка, если мы сейчас же это не сделаем, то я просто взорвусь.       — Конечно, мы сделаем. Думаешь, я меньше хочу тебя? — он мягко отстраняется. Так смотрит на Адама пытливо, затуманенным от вожделения взглядом, и Адам чувствует, как предательски заливается краской. Щёки и уши пылают огнём.       — Что такое, солнышко? — Так упирается лбом в лоб Адама и трётся носом о его нос. — Радость моя, ты снова стесняешься. Мы ведь собирались оставить всё это…       — Я хочу, чтобы ты меня трахнул. Да! Я это сказал.       Адам облегчённо выдыхает. Так — совсем не может дышать. Сердце взлетает до самого горла и, кажется, сразу же устремляется в пах, где уже сосредоточилась и циркулирует вся кровь в его организме.       — Ты точно готов? — Так едва узнаёт собственный голос. — Потому что если ты это только ради меня, то я подожду. Сколько угодно. Сколько нужно… ты же…       — Я хочу это почувствовать, — перебивает Адам уверенно до мурашек. — Тебя в себе… хочу…       — Адам… — стонет Так и впивается поцелуем в зацелованные губы. Запускает язык в горячий рот, исследует и ласкает.       Адам льнёт к нему, дрожит весь. Такой трогательный и уязвимый. Всегда. И Так готов спрятать его от всего мира. Защитить и растлить только для себя одного. Свою лучшую половину любить до последнего вздоха.       Теплая постель и любимые мягкие простыни из кипельно белого сатина. И смуглый Адам на них контрастирует идеально, расхристанный и возбуждённый. Пошло задирает свою сказочную задницу и стонет. Господи! Это ли не рай? Так в какой-то момент даже сомневается, что он на самом деле пребывает в реальности.       — Боже, сладкий, какой же ты узенький!       — Так! Это… Чёрт! Это… Ещё! Да! Давай двумя…       — Адам, твою же… Замолчи, умоляю! Я сейчас кончу…       Так задыхается. Член стоит колом до помутнения в голове, до белых мошек перед глазами. Теперь уже два пальца в узенькой дырке, нежной и горячей, двигаются мало-мальски свободно. Смазка блестящими каплями стекает по упругим ягодицам. Хенсон смотрит во все глаза, затуманенные и поплывшие. Не может не смотреть, хотя и осознает, что это для него чревато преждевременной эякуляцией.       — Пожалуйста! Сделай уже это! — Адам хнычет, и вдруг его выгибает, выламывает от резкого наслаждения на грани боли. Так задевает простату. Потом ещё, и ещё.       Пока Адама не отпустило, Так начинает входить. Потихоньку, очень медленно растягивает. В какой-то момент даже сомневается в успехе — настолько его солнышко тесный.       — Маленький, постарайся расслабиться. Да, вот так… Все хорошо. Какой же ты сладкий! Как же я мечтал!..       Адам под ним уже не просто стонет — орет в подушку. Так просто мастерски давит на центр наслаждения. Безошибочно и неумолимо толкает Адама к краю, и тот скулит, извивается, подставляясь и открываясь ему. Хенсона ведёт от всего этого, от этих звуков и движений. Такой сексуальный, стройный и гибкий. Красивый, как святое и порочное божество. Его личный наркотик. Так на грани, с самого начала там балансирует, но сейчас понимает, что готов взорваться.       — Кончу… сейчас… Малыш, прости…       Он запускает руку Адаму под живот и сжимает каменный стояк, текущий и скользкий от смазки. Одновременно толкается в то самое место, и Адам кончает с воплем, заливая спермой белоснежную простыню.       — Ох, бля… бля… люблю… тебя… люблю…       Так кончает так бурно, что дыхание перехватывает и сердце, кажется, вовсе не бьётся. Только напряжённая плоть пульсирует и дёргается внутри влажного и тесного тепла. Адам чувствует эту пульсацию и млеет, ловя отголоски оргазма, своего и Така.       Он бесподобен, хотя и наводит на некоторые размышления такое нетривиальное мастерство. И, опять же, Адам себе обещал больше никогда не молчать. Значит, он должен спросить, иначе это будет нечестно по отношению к себе и Таку.       — Можно вопрос? — наконец произносит он, чисто для приличия, конечно.       — Конечно, лапушка.       Так падает рядом с Адамом мордой в подушку и блаженно мурчит.       — Я так понял, у тебя неслабый опыт есть в этом… Ну, знаешь…       Адам чувствует, что снова краснеет, как варёная свёкла. Определённо, он должен с этим что-то делать.       — С парнями, — заканчивает за него Так, перевернувшись на бок. — Да, солнышко, есть. И с девушками тоже.       — С девушками и у меня есть, — Адам по-детски поджимает губы и прячет в подушке лицо от этого пытливого взгляда.       — Малыш… — тишина. — Адам!       — М?       — Ты ревнуешь?       — С чего ты взял? Я просто спросил и всё. Зря, наверное.       Так садится на постели, скрестив под собой ноги. Адам не находит в себе силы оторвать лицо от подушки.       — По крайней мере, ты никого из моих бывших не видел. И не увидишь, — Хенсон пару секунд думает, стоит ли ему продолжать, но решает, что всё же стоит, раз уж пошли в ход откровения. — Между прочим, это было больно, — говорит он тихо, как будто и не для ушей Адама, а просто напоминая сам себе.       — Ты о чём? Я не понимаю, — Адам наконец переворачивается, не без труда отклеившись от залитой спермой простыни.       — Когда она поцеловала тебя, — поясняет Так неохотно. — Мне как будто щёку раскалённым железом прижгли.       — Почему ты не сказал мне? Хотя, всё равно, — Адам берёт руку Хенсона и тянет его на себя. — Этого больше не повторится. Обещаю. Я никогда не причиню тебе боль.       Таку хочется скулить от избытка чувств, и он едва себя сдерживает, чтобы совсем не расклеиться. Он знает наверняка, что Адам не сможет сдержать своё обещание. Так любит слишком сильно. Само это чувство балансирует на грани между болью и наслаждением. Но такую боль он готов терпеть вечно.