Я научу тебя улыбаться

Пятна разводов на застиранной до дыр рубашке тоже имеют свою историю — так же, как и полученные в детстве шрамы или беглые рисунки в ежедневнике. По рубашке Серёжи можно было написать целую биографию, которая с легкостью превратилась бы в монолог для выступления на благотворительном вечере; такой долгий монолог с чувственными паузами и глубокими вздохами — такие любил Маяковский. И сегодня Серёжа практически был поэтом: его, как и многих отважных мечтателей, чуть не пристрелили на дуэли. Поэтому пятна кофе сменились на пятна крови, будто из ниоткуда возникшей на его рубашке. Разумовский нарезал круги в своей неуютной штабовской комнате и думал, что прошло уже три часа — теперь точно не отстирается. — И что произошло? Ледяной голос отозвался эхом в пустом и забытом штабе, и на секунду Разумовскому показалось, что на окнах выступил иней. Мурашки, без остановки бегавшие по спине Серёжи, вмиг выстроились в стройную линию и замерли где-то в районе лопаток. — Я не могу так больше, — сдавленно пробормотал Разумовский. — Они его снесли. Эти богачи — они снесли детский дом… ты знаешь, почему?.. Потому что он старый, и так решило муниципальное создание… Ты знаешь, что там будет теперь? Казино. Они… — Разумовский резко замолчал, лёгкие сжались — кислород казался ядовитой отравой; Серёжа задержал дыхание, пытаясь подавить болезненный кашель. Теперь он чувствовал себя брошенным в воду щенком. Обреченным хищником. Подстреленной птицей. Все его чувства были растоптаны, и он даже не мог это контролировать. Серёжу это забавило: он мог подчинять компании и корпорации, но не свои эмоции. Раньше Разумовскому казалось, что, обретя все земные богатства, он приобретёт и власть, но Серёжа ошибся — эта власть была неподкупна. В отличие от той, что скрывается где-то за облачными долинами; та власть, кажется, не подчинялась законами физики или философии. Перед ней все беззащитны, жалки. Это мерзкое чувство сравнимо с полетом с высокого обрыва: руки и ноги связаны, тело обездвижено, но голова с горечью осознаёт свою судьбу. «И какова же судьба этих детей?» — Ты поэтому полез на них со стволом? — тяжело вздохнул подошедший ближе Олег. — Это опасно. Это опасно и безрассудно. Тебя могли увидеть… — Мэра там не было. Только какие-то его дружки, но они… будут молчать… Серёжа замер, заметив, что взгляд Олега остановился на кровавом пятне, украсившем белую рубашку Разумовского. — Это не моя кровь. Вроде бы… — Серёжа вздохнул, неохотно взглянув Олегу в глаза. Волков не спускал взгляда; каждая клетка его тела была напряжена. — Ты хочешь, чтобы я рассказал? Ну, хорошо. Слушай историю: я напился. Сначала не поверил ведь, что это правда — пошёл проверить, — Разумовский криво улыбнулся. — Оказалось, правда. — Серёжа… — прошептал Олег почти беззвучно; его голос охрип, а уголки губ застыли в исступлении; теперь он походил на испуганную статую. — Они только забирают и забирают, — с несвойственной жесткостью воскликнул Разумовский. — Они этого не заслуживают… — Серёжа запнулся: его горло душил болезненный ком. Впервые за долгое время он почувствовал себя уязвимым и не всемогущим, и эти чувства съедали Серёжу изнутри. Олег в последний раз видел, как Серёжа плачет лет пятнадцать назад: в тот день детдомовские хулиганы побили мальчика, оставив его, с порванной одеждой и разбитым носом, на заднем дворе школы. В тот день слёзы для Серёжи были исповедью, и он, будучи разбитым тринадцатилетним подростком, провёл за этой искренней молитвой целый день. Но теперь Серёжа ведь… всесильный? Разве может он — миллионер и филантроп — подчиняться давно забытым чувствам? «Конечно, он может», — подумал Олег с какой-то еле уловимой радостью: теперь Волков был уверен, что Разумовский все-таки не разучился чувствовать. — Сереженька… — мягко прошептал Олег, коснувшись напряженного плеча. — Ты не виноват. Ты не знал, ты не мог… — Я мог! — сдавленный крик походил на последнюю лебединую песню, после которой птица навсегда замолкает. Плечи Серёжи безостановочно затряслись, взгляд затуманился. Целый мир для него — это старое окошко-ласточка-гравировка. И Олег, сжимающий в тисках обессиленное тело. — Теперь ты не можешь изменить произошедшее. Ты не всемогущ: прошлое неподвластно даже богу; зато ты сильнее: тебе подвластно будущее, — мягко произнёс Олег. Лицо Волкова было так близко к Серёже, что Олег, кажется, мог разглядеть космос в его глазах. — Подумай об этих детях. Подумай, каково им. Они остались на улице без еды и крова, и у них точно нет времени на слёзы: они учатся выживать. Так подари им достойную жизнь. Серёжа с болью посмотрел на Олега: оба понимали, что справятся; оба понимали, что нужен переломный момент. Разумовский облокотился на холодную бетонную стену. Его тело обмякло, он, подобно бронзовой скульптуре, повалился на пол. На лице Серёжи Олег читал вековую усталость — и это до ужаса пугало. Олег сел на колени рядом; он старался уловить взгляд Серёжи, но тот был будто рассеян по всей комнате. — Серёжа… — прошептал Волков, медленно притягивая раненую птичку к себе. Разумовский напрягся, отпрянул, его глаза забегали ещё сильнее; он походил на загнанного в клетку зверя. — Что ты делаешь? — пробормотал Серёжа, непонимающе глядя на Волкова. Олег замер в исступлении. Он понял. Серёже чужды объятия. В детском доме его точно не могли научить проявлению чувств: суровые будни сирот из девяностых просто не могли позволить. Родителей Серёжа не помнил, а кроме них он точно никого любить не мог — это Волков знал наверняка. — Все хорошо, — мягко прошептал Олег. — Доверься мне. И Волков притянул к себе Серёжу, в этот раз — настойчивее. Рёбра Разумовского сжались, будто с непривычки, а тело налилось свинцом. Это был инстинкт, это была самозащита — и Серёжа приложил усилие, чтобы побороть это. Разумовский тихо вздохнул, будто в страхе нарушить благоговейную тишину; сталь медленно сменялась на бархат. Мягкие руки Олега, похожие на пуховые подушки, за пару минут стали крышей для потерянного тела Серёжи. Олег гладил Серёжу по волосам и щекам с особой нежностью; каждое прикосновение Волкова отдавалось на кончиках пальцев приятным теплом. Серёжа плакал, даже не стесняясь этого: он почувствовал что-то новое, неизведанное, непонятное; он почувствовал самое прекрасное, что только может быть на планете; он прикоснулся к богу внутри себя. И это была любовь. Олег смотрел на плачущего и влюблённого Серёжу с покорным пониманием. — Я научу тебя улыбаться. И Олег не скажет ему, что привычная жизнь скоро разобьётся о бетонную стену, на которую Серёжа в который раз кладёт свою тяжелую голову. Он не скажет, что скоро город лишится своего бойца. И он не скажет, что его направили в горячую точку — он просто уйдёт. Но сейчас, когда Серёжа лежал на медленно вздымающей груди Олега, это казалось лучшим решением.