Под крылом симурана

– Так ты что-нибудь видел? Мальчишка ответить не успевает – другой мгновенно оказывается у него за спиной, сердито сверкая серыми, как волчья шерсть, глазами. - Не видели мы ничего. С собакой играли. Рыжий растерянно гладит пятнистую псину, ластящуюся к нему, но покорно позволяет мальчишке себя увести вдаль от полицейского. Худая детская кисть смыкается на ладони цепкой птичьей лапой.

***

Олег видел всё. Но не сразу, далеко не сразу понял, что именно он увидел. Видел три иссыхающие до угольных остовов фигуры внутри загоревшейся избенки. Видел пса, пытавшегося оттащить мальчишку от огня. Видел багровые блики пламени покорные золотому взгляду. Серёжа, кажется, даже не понимал, зачем Олег его тормошил. И на пепелище посмотрел с неприкрытым ужасом, даже не помня, как оказался на берегу. Как оказалось, он много чего не помнил. И после – не запоминал. На следующий день в приют пришёл Тот-Самый-Милиционер. Не для допроса, нет – просто узнать, как им здесь живётся. Серёжке он понравился, и тот его встретил легкой улыбкой и робким блеском голубых глаз, а Олег… Олег чувствовал, что тот не собирается им вредить. Но всё равно – подспудно, нутром, как зверь капкан – чуял, что если так продолжится и дальше, то он может потерять нечто важное. И очень быстро убедился в этом: стоило взрослому заговорить, как Серёжа замер, не отрывая от него взгляда и синева в его глазах стала ещё ярче. Олег замирает, становясь ещё тише, но не уходит. Просто заочно начинает недолюбливать того, о ком идёт рассказ: Игоря Грома.

***

Дядя Костя… хороший человек. По-настоящему хороший, потому что продолжает их навещать. Кажется, ему приглянулся Серёжа, да и сам Олег, и он бы хотел усыновить их обоих, но обычному милиционеру, да ещё и вдовцу, в одиночку воспитывающего сына, этого не позволят. Государство уверено, что их должны воспитывать либо те, кому за это платят, либо полные семьи. Олег, которого забрали из подобной «целой ячейки» в приют прямо с больничной койки, этого понять не в силах. Он знаком со множеством семей, которые считались неполными, но были куда счастливей и нормальней его собственной – от развода удерживаемой только тем, что отец не хотел слухов, что у него что-то не так, не под контролем. В приюте ему лучше. Свободнее. И безопаснее – хотя первое время на него косо смотрят из-за клейма «богатенького сынка», но пара драк примиряют его с другими. А ещё здесь есть Серёжа. Рыжий мальчишка с глазами синее моря кажется попавшим в приют по ошибке, случайно затесавшимся среди других детей ребёнком возможных опекунов, пришедших для подбора ещё одного чада. У него мягкая, робкая улыбка, веснушки даже на ушах и невидимая стена, отделявшая его от других детей, несмотря на все попытки подружиться. У Разумовского – светлая голова, светлое будущее и множество теней вокруг. Тени на веках от кошмаров. Тени родителей, о которых он никогда не знал, потому что его новорожденным доставила в приют милиция. Тени, что бесятся на дне зрачков, когда в его глазах появляется золото. Чудо, благодаря которому они сходятся, прибавляет к теням ещё троих, и явно недовольно их дружбой. Олег чует это в скрипе зубов засыпающего на соседней койке Серёжи, в гневном шелесте птичьих перьев по песку и мельком бросаемых на него взглядах хищных желтых глаз. Олег щерит зубы – мелкие, частью молочные, без правого, запоздало выпавшего клыка. Рычит тихо-тихо, огрызается изредка – лишь когда знает, что никто, даже Серёжа, не услышит. Никто, кроме того, чьё возмущенье прорывается гневным птичьим клёкотом в горле сквозь губы спящего Разумовского. Они оба слишком слабы, чтобы сцепиться в своре. Но это только пока.

***

У Разумовского новая причуда – шахматы! Серёжа увлечённо объясняет правила и способности каждой фигуры, мечась по обе стороны доски, за себя и за Олега разыгрывая обучающую партию. Для Олега они отличаются только цветом, но он всё же вертит в руках черного епископа. Откуда растут ноги у нового увлечения Сергея и так ясно – как всегда, от Грома. Точнее, от Грома-младшего, записавшегося в школьный шахматный клуб, и переданного через очередную беседу с Громом-старшим. Олег рад уже тому, что Серёжа его к слежке не припряг. Спасибо, он и так в курсе всех, буквально всех событий в жизни Игоря Грома. Откуда Разумовский всё это узнаёт, Олег не знает, да и знать не желает, потому что некоторые сведения он получает даже раньше, чем дядя Костя. Гром опять подрался и его отца вызывают в школу? – Серёжа вечером по телефону спрашивает, когда дядя Костя собирается пойти, потому что ещё пару дней идти не стоит, директор всё равно в поездке, а завуч злая, как собака. Игорю понравилась девочка? Разумовский два часа расписывает Олегу, какая она замечательная – так, что можно подумать, словно тот сам в неё влюбился, или наоборот, сватает её Волкову. Но нет, всё куда хуже, и он просто рад за то, что у Игоря появилась ещё одна подруга – он немного переживал за Грома после того случая с Колей. Наверное, это и называют одержимостью. И это должно пугать, да испугаться не получается – Олег разучился бояться Серёжи ещё тогда, оттаскивая заплакавшего от страха мальчишку от пепелища. Олег с аккуратным стуком ставит слона на доску, виновато улыбается, пытаясь вслушаться в слова друга. Борьба с влюблённостью Серёжи в Игоря так же бесполезна, как и она сама – Разум даже не осознаёт того, что влюблен. Для него Игорь не человек, не мальчишка со странными бровями, а образ, созданный с чужих слов и издалека брошенных взглядов. Из нескольких тайком сделанных другими снимков и выпрошенными у дяди Кости фото. Фигуры вздрагивают от звука, и белый король валится, падая с доски. Олег едва успевает поймать его, скатившегося со стола, в ладонь, и подносит хрупкую, почти бессильную, но такую важную фигурку ближе к лицу. Из-за лака у дерева светло-персиковый – точь-в-точь бледная кожа Серёжи под вешним солнцем – оттенок, и Волков, по секундной прихоти, сжимает её чуть крепче. Крестообразная вершина царского венца колко отдаётся в руке неясным, но неприятным предчувствием.

***

Благодаря воспитательнице, заметившей таланты Серёжи, Разумовский ходит в гимназию, а не в обычную школу. Поначалу Олегу это жутко не нравилось, но после… он этому даже рад. Потому что с ним в одном классе учится Игорь Гром. Занятно, но всё, что говорил о нём дядя Костя – правда. Игорь – хороший ученик, друг, товарищ… Он настолько хороший, что уже пару дней спустя, Олега начинает от этого тошнить. Злиться или ненавидеть Грома не получается при всём желании: тот, как и его отец, просто хороший человек. Добрый, справедливый, старательный, волевой. Олег был бы рад подружиться с таким. Тем более, дядя Костя пару раз пытался познакомить их с сыном. Ключевое слово «их». И «пытался». То, как заслушивается Серёжа рассказами о Игоре, равносильно тому, как сильно он боится с ним встретиться. После пожара замкнутость только усилилась – ему легче общаться с животными и механизмами, чем с людьми. Олег не против – его самого сложно назвать дружелюбным и говорливым. Серёжа не в счёт, он свой. Для Волкова слово «семья» навсегда потеряло смысл после убийства матери, поэтому он не может назвать Серёжу частью своей семьи. Он – дороже и ближе. Он – часть чего-то большего. Он – его стая. То, как Серёжа, навострив уши, слушает о чужой – терпимо, хоть и невыносимо. Разумовский, никогда не бывший обычным человеком, так отчаянно хочет на них походить, что рассказы дяди Кости для него – что любимые сказки. А Игорь – гибрид сказочного принца и Ивана-Дурака. После каждой встречи с дядей Костей, скрип зубов с кровати Разумовского громче и сварливей. – Что, тоже Гром достал? – хмыкает, смотря в потолок, Волков. Натруженные от боев мышцы приятно ноют, медаль за второе место гордо оттягивает шею. И даже плевать, что Игорь занял первое – Олег сражался не за него. А Серёжа так и не смог поздравить того с победой, переволновался и сбежал в уборную – Волков его потом полчаса успокаивал, как и воспитательницу, что их потеряла. Клёкот на секунду затихает, после сменяясь змеиным злобным шёпотом. Олег не знает слов умершего задолго до этого мира языка – только по тому, как мурашки бегут по коже и вдалеке, на кромке тёмного неба и моря, звучат раскаты, различает очередное пожелание для себя поскорее обо что-нибудь убиться – и улыбается, спокойно засыпая. Даже в его неприязни к Игорю Грому можно найти что-то приятное. Например то, что Этот бесится ещё сильнее.

***

Игорь и Сергей едва не встречаются на похоронах дяди Кости. Серёжа сбегает ради них из приюта, хотя воспитательница и так готова их отпустить. Вернее, он сбегает, едва узнав о смерти дяди Кости – а Волков сбегает следом. Он находит его на отмели, вдали от людей, ругающегося с кем-то, кого вряд ли может видеть кто-то из живых. Верная Марго, не раз отбивавшая их от хулиганов, жмётся под корягу, точь-в-точь так, как делала это щенком, спасаясь от троицы мальчишек. Серёжа захлебывается криком, ругательствами, обвинениями, но замолкает на вдохе, хватаясь за шею. Ноги сучат по песку, постепенно от него отрываясь, и Олег переходит на бег. Замирает, почуяв невидимую черту, кричит сам, отвлекая – и Серёжа, уже на метр поднявшийся в воздух, падает на песок, тут же начиная кашлять. Волков закрывает лицо рукой, жмурится, слыша в висках треск падающего лондонского моста и гул невидимого пламени, что жжёт кожу, даже не касаясь. Лишь когда шелест опалённых крыльев стихает, бросается к другу, чтобы проверить, как он. Серёжа уже не кашляет. Серёжа скулит, свернувшись в клубок, и плачет, плачет, плачет. Искренне, как ребёнок, оплакивает потерю того, кто был ему за отца. Олег, в защитном порыве схвативший его за плечи, хмурится, чувствуя себя даже хуже, чем когда Этот пытался задушить друга. С ним он ещё мог бороться, мог помочь и спасти. Как спасти Серёжу от боли и горя, он не знает. У Разума – слишком узкий круг людей, с которыми он связан, слишком малая стая, и любая потеря отзывается в нём слишком больно и остро. Сергей согласился бы, чтобы ему руки отпилили, если бы это могло вернуть дядю Костю. Потому что даже это не может быть больнее. За похоронами они смотрят издалека – Серёжу всё ещё трясёт, и Олег даже представлять не хочет, как плохо ему станет там, с другими людьми. Верная Марго жмется к бедру, пока где-то на середине процессии не начинает выть. У Серёжи последняя кровь отливает от лица. Ноги подкашиваются, и Олег едва успевает его поймать, не давая рухнуть им обоим. Вой привлекает к ним внимание, Волков спиной чувствует взгляд, и инстинктивно загораживает Сергея, обнимая его. Несколько секунд спустя они всё-таки падают на колени, и рыжий прячет лицо на груди у Олега – глухо, на одной надрывной судорожной ноте вторя Марго, оплакивающей человека, дорогого им всем. Взгляды постепенно перестают колоть спину – кроме одного, самого пристального, жгучего. Олег на секунду поворачивает голову и даже не удивляется – это Гром. Волков поджимает губы, не давая себе оскалиться, прижимает Серёжу к себе крепче, чуть поворачиваясь, чтобы тот точно ничего не заметил. Внутри, ещё сильнее чем тогда, в детстве, жжёт уверенность в том, что если Игорь и Разумовский встретятся, то он точно его потеряет. А этого Олег не может позволить. Не сейчас, когда воспоминания о дяде Косте свежи так же, как и его могила. Не сейчас, когда эти двое ближе, чем когда-либо. Олег рычит, сминая ткань на спине Серёжи, роняя голову куда-то между рыжими волосами и плечом, дышит голодно носом, заглатывая запах солнца, моря, книжной пыли и неба. Игоря уводит человек с нашивками полковника, но Волков этого не видит.

***

К могиле они подходят после того, как все уходят на поминки – и Серёжа снова плачет, хоть и пытается сдерживаться, что-то говорит закрытому венками из искусственных цветов холму. Олег замирает дольше. Молча. Сверлит темные ленты взглядом, после чего сухо кивает, возвращаясь к Марго и Серёже. Слова и вой застревают в глотке горько-солёным комом невыплаканных слёз.

***

Позже, когда Серёжа почти прекращает вздрагивать по ночам, и отпечаток птичьей лапы сходит с горла, Олег в который раз ждёт, пока тот заснёт. А после сам кладёт руку на шею, сдавливая. – Если ты сейчас не покажешься, тварь, я сделаю то, что ты не успел сделать на пляже. Рыжий сквозь сон хмурит брови. Олегу тошно от самого себя, но он усиливает хватку, пока у Сергея не начинают подрагивать веки. Волков убирает руку, едва глаза Разумовского открываются, обнажая сверкающую радужку. Золотую. Олег снова закрывает лицо локтём, чувствуя, как руку начинает саднить от царапин во всё предплечье. Этот хмыкает подносит руку к лицу, манерно слизывая капельки крови с пальцев. – Так-так-так. Зверёныш всё-таки решил показать клыки. Олег щерится, из горла исходит предупреждающий рык. Этот не смеётся, хотя мог бы – щурится, по-птичьи склоняя голову в бок. Много лет глухой войны позволили им изучить друг друга. У Олега – целые стеллажи книг по психологии и мифологии, у этого… Птица – тысячи брошенных украдкой взглядов. – Зачем он тебе? Птиц жмурится, напевает почти любовно, поглаживая тыльной стороной ладони Серёжу по щеке. – Он обещан мне. Его родители специально зачали и произвели на свет, чтобы отдать мне. Олегу не по себе от этой жадной, собственнической нежности. Всё… несколько хуже, чем он думал – будь Птиц некой нечистью или второй личностью Серёжи, справиться с этим было бы трудно, но реально. Бороться же с божком, которому чокнутые родители-сектанты отдали в жертву младенца – гораздо сложнее. Но тоже возможно. Птиц смеётся – тихо, тоненько – замечая, как Волков зажимает в кулаках простынь. – А тебе на что он сдался, Зверёныш? Что в нём такого, что ты который год вьёшься возле него, словно влюбленный щенок? – усмешка на этих губах злая, высокомерная, совсем чужая, чуждая, и Волкову приходится каждый раз себе напоминать, что перед ним Серёжа, чтобы не разбить Птицу морду. – А, точно, ты же он и есть! Очередной каркающий смешок завершается рыком. Птиц рывком оказывается рядом, топит золото взгляда в чужом серебре, тщетно ища слабину. – Кто он тебе, Зверёныш? – шепчет он, обжигая выдохом губы. От него пахнет костром, травяным дымом, жареным мясом. Вкусный, знакомый по кошмарам запах – даже приятный, если не знать, сколько чумных трупов сожгло пламя этого взгляда. – Он мой. Просто мой. Птиц цыкает, забираясь обратно на койку. Прижимает к груди колени, точно ворон на жёрдочке, и хмыкает, отводя взгляд. Золото медленно тускнеет, отдавая власть индиговому кобальту. – Значит, мы похожи больше, чем оба думали. Он вскользь, неловко поводит плечами. Руки – не крылья, и ему неудобно без тяжести перьев, как без брони, в этом хрупком, слабом человеческом теле. Птиц отступает медленно, нехотя, скрываясь в глубине чужой души, поддаваясь сну. Он тоже устал, но у Олега есть время задать последний вопрос: – Это ты убил дядю Костю? Птиц морщится, были бы перья – встали б дыбом. Если Олег одного Игоря недолюбливает, то Птиц терпеть не может всё семейство Грома. – Нет, – всё-таки отвечает он с отвращением и жалостью об упущенной возможности, что лучше всяких уверений говорит о том, что сказанное – правда. – Он никогда не причинял Сергею боли. Рыжие ресницы вздрагивают, веки смыкаются, и Олег, подхватив Серёжу, аккуратно помогает ему лечь. Волков рад, что это был не он. Всё же, сколько бы Олег не кривил нос, дядя Костя был своим. А за своих Волков был готов разодрать глотку даже богу.