Под крылом симурана

***

Когда Олег приходит в следующий раз, Серёжа уже спокоен и воодушевлён, насколько оба понятия вообще могут быть совместимы в одном человеке. Несколько дежурных вопросов спустя, любопытство всё-таки берёт верх, и Разум спрашивает: - Значит, ты… любишь меня. В романтическом смысле, – педантично уточняет он. Немаловажное для них уточнение, потому что Олег знает, что Серёжа его любит. Как друга, как брата, как одно из немногих существ, настолько близких к нему. Даже любя, не каждый человек готов принять то, что его любимый – убийца. У Разумовского вышло, хоть и не сразу. Олег кивает, смотрит искоса любопытным прищуром. Раз дело дошло до уточнений, значит, Серёжа заинтересовался настолько, чтобы попытаться разобраться, что же между ними, а не отступил за безопасные границы дружбы. Чего, в принципе, он и добивался. – И желаешь меня. – Уже увереннее добавляет Серёжа. Олег снова кивает, улыбаясь. Назвать его чувства желанием – сильно преуменьшить. Волков себя никогда не стеснялся и не скрывался, а Разумовский мог прийти к нему в любое время дня и суток, так что даже странно, как он не застал его… в процессе. Любить Серёжу – необходимо и безусловно для него, сродни дыханию и пищи. Но низводить всё до базовой потребности не стоит – будь это кто-либо другой, Волков бы уже набил ему морду. – Да. Тебя это смущает? – Почему это должно меня смущать? – искренне удивляется Разум, после чего гордо задрав нос, произносит. – Либидо – неотъемлемая часть человеческой природы. Это просто для меня не столь… характерно. Олег не знает, смеяться ему или хвататься за голову. Умный ребёнок Разумовский наверняка прошерстил все страницы в википедии, касающиеся сексуальности, и не только в ней, но знание и понимание – это разные вещи. – Не столь важно, испытываешь ли ты желание сам, или испытывают по отношению к тебе. Это всегда… непросто. Смутно, еле ощутимо, как и само желание. И очень, очень интимно, не только в плане секса, просто… Это как и с Чумным доктором и его «очищением» – все всё знают, но мало кто что-либо делает. По крайней мере, явно. Разумовский хмурится, прикусывает губу, после чего поднимает возмущённый взгляд. – Если всё так, то ты только что приравнял мою деятельность к публичной мастурбации. Олег смеётся, заливисто, звонко, ощущая, как становится внутри легко. Утирает выступившие в уголке глаз слёзы, усмехаясь. – Честно говоря, некоторое время я думал, что ты сублимируешь. А потом понял, что тебе просто неинтересно. И не нужно. Но это нужно ему. Поэтому Олег внимательно следит за тем, как сменяются эмоции на лице друга. Разумовский хмурится, мычит, откидывается обратно на кровать, и Волков позволяет себе любоваться им – но недолго, потому что Серёжа произносит: – Нет. Пока до конца не пойму. У эллинов, что ни говори, с этим куда проще. Волков задумчиво касается кулона на груди, смотрит на него, на Сергея, а после предлагает: – Просто представь, что Гром узнал о твоей коллекции. Секунда размышлений, и Серёжа краснеет так густо, что Олег думает, не хватит ли его удар. Разум немо открывает и закрывает рот, дышит часто, раз за разом поднимая грудь. Будь это один из его снов, Олег бы наклонился к нему, заграбастал мягко рыжие волосы в ладонь на затылке, прижал бы к себе и поцеловал. Долго, влажно, вылизывая языком изнутри. Олег бы всего Серёжу, с ног до головы расцеловал, изнежил, распял любовью. Только вот это реальность, и Серёжа такого точно не позволит. По крайней мере, пока его любопытство не будет удовлетворено. – Эм… Да, кажется… да, – он выдыхает, в одно движение убирая чёлку. – Но больше меня смущает скорее то, что он представитель закона, а то, что делаю я… выходит за его рамки. Немного, – он поджимает губы, после чего спрашивает. – Но ведь обычно у людей по-другому? – У каждого по-своему. Тем более, ты забываешь, что кроме закона официального, существуют неписанные, а тема близости во все времена имела свои табу. Разумовский снова кивает, хмурится, но несколько секунд спустя лицо его пустеет, и Волков спрашивает: – Это… не твоё? – Не знаю, – честно отвечает он. – Несколько раз со мной случалось… во сне. Но это скорее физиология, а не нечто осознанное или желаемое. Я попытался, но даже с тем видео… – Серёжа недовольно кривится, отводя лицо в сторону, – это того не стоит. – Не стоит, потому что результат незначителен, или потому что этого мало? – разница не так уловима в словах, она в том, какой смысл в этом будет вложен в ответе. Если Сергею это всё действительно не нужно, Олег отступится. Но уже то, что Разум пытается найти ответы, что ищет, что он заинтересован, говорит о том, что всё не так просто. – Этого мало, – кивает Сергей. – Мне лично в том смысла нет, но… Признаю, в том, чтобы доставить удовольствие другому, есть нечто… завлекательное. У него всё ещё горят щёки и кромка челюсти. Олег и сам себя зачарованным чувствует, глядя на него. Очарованным по уши и очень, очень довольным. Сра-бо-та-ло. Олег берёт его ладонь в свою, отводит полы пиджака в стороны, и кладёт руку Серёжи на свой пах. Разум моргает, медленно проводит вверх-вниз, после чего поднимает бровь и спрашивает: – Это так всегда? Если да, то должен сказать, что это очень неудобно. Олег смеётся, но в этот раз иначе – ниже, тише, наполняя смех нотками рычания и бархата. Серёжа косится на него любопытно, руки не отнимая – таким Олег ещё не был. И не удивительно – Волков никогда не пытался его соблазнить. – Нет, не всегда – я всё-таки не подросток. Но с тобой, точнее, из-за тебя, часто, – Олег довольно жмурится, просто наслаждаясь прикосновением. Его либидо сильнее, но мало распространено на людей, которые не являются Сергеем Разумовским. Поэтому с Серёжей он согласен – оно того не стоит, если всё делать только для себя. Но подчас просто необходимо, особенно когда дело касается такой сексуально-асексуальной катастрофы как Разум. Это просто преступление – быть настолько чувственным и привлекательным, близким, но недосягаемым… – Хотя, я думал, что ты спросишь, не больно ли это. Сергей фыркает, закатывая глаза. – Ну я же чувствую. Ты не настолько сильно возбуждён, чтобы это было больно. Неудобно – это да, – Серёжа скашивает взгляд на свою руку, бугор под которой становится ещё крепче, и румянец становится отчётливее. – Ты… Волков склоняется над ним, и серебро в глазах чернеет. – Ты даже вообразить не можешь, как сильно, – его шёпот вкрадчив, бежит мурашками по светлой коже. – Поэтому… позволь, я покажу. Сергей смотрит ему в глаза, после чего кивает, опуская ресницы. И удивленно распахивает их, когда Волков убирает его руку. Олег хмыкает, подмигивает ему, начиная касаться. Сначала рук – по плечам, разминая, сминая ткань. Дыхание становится глубже, Олег ловит кайф уже просто от того, что имеет право его касаться. И он собирается насладиться этим правом по полной. Олег обхватывает его лицо ладонями, гладит челюсть большими пальцами – безмолвно, но явно вопрошая. В глазах Серёжи появляется понимание, и он приоткрывает губы. Олег опускает веки, благодаря, и наконец-то целует его. Оторваться трудно. Оторваться ещё труднее, если помнить о том, что ему это можно, что Серёжа не против, а вскоре даже пытается отвечать – аккуратно, но до одури приятно. Олег едва ли не урчит ему в губы, намеренно пропуская возможность вдохнуть, смотрит, отступая – шальной, разбитый, пьяный. Целоваться с Разумовским попросту опасно, это он всегда знал. Но вот насколько… – Серёжа, Серёженька, ты же меня до инфаркта доведёшь, – с изумлённым смешком шепчет он ему в шею. Сглатывает слюну, ведёт носом, вдыхая запах нагретой румянцем кожи. Сверху смеётся Серёжа – то ли от смысла слов, то ли от щекотки. Волков ведёт выше – примеряется, облизывает губы, аккуратно, но плотно прихватывая ртом кожу. Серёжа на вкус – как море и солнце, но больше сладко-солнечный, горечь почти не чувствуется. Олег стаскивает его рубашку по локти, чередует губы и зубы, аккуратно, не вредя, но провоцируя, намеренно не касаясь губ. Надеется, что Серёжа сам этого захочет, но это вряд ли. Разумовский быстро приспосабливается, начиная касаться сам. Проверяет, изучает, пробует. Пока только руками, но у Олега чуть ли не дым из ушей идёт, стоит представить, до чего его могут довести эти губы. Когда Олег приходит в себя, его сверлит темно-синий из-за расширенных зрачков, взгляд. Внутри разрывается сердце, потому что в глазах Сергея Олег наконец-то видит голод, что столько лет терпел в одиночку. Пока только его зачатки, но… Разум делает несколько глубоких вдохов, моргает, морщит нос, и его взгляд проиобретает осмысленность. – Олег? – Волков никогда не слышал, чтобы его голос был настолько низким. – Всё в порядке? Волков стонет ему в живот, сжимая руки на талии. Разумовский, что за невозможное ты создание?! Он жестом показывает, что всё хорошо, и Серёжа хмурится сильнее. – Тогда почему ты остановился? Разве ты не должен… Ну, чтобы не было больно? Разумовскому неудобно. Волков, лежащий на нём, чувствует, что именно неудобно, а больно и вовсе не станет – Серёжа успокоится быстро, быстрее, чем он сам. – Не надо, – Волков приподнимается на локтях, трёт красное лицо. – Серёж, нужно что-то делать с твоими комплексами – ты себя жутко недооцениваешь. Олег хмыкает, наблюдая, как поднимаются его брови в понимании, и встаёт. Разумовский не стыдится. А значит, не стоит и ему, даже собственной несдержанности, от которой бельё липнет к коже. Он и так ждал столько лет. Несколько минут или дней погоды не сделают.

***

Выдержав трёпку от Прокопенко и смято со всеми попрощавшись, Игорь ждёт несколько минут, пока сердце успокоится, и выходит наружу. На асфальте, чуть дальше, лежит теплый желтый блик из единственного горящего в здании окна. Гром поднимает голову и видит прислонившуюся к стене фигуру в белом свитере и мятых домашних штанах, зябко трущую себя за плечи. Игорь опускает голову. Думает. Ещё думает. Выдыхает беззлобно и тихо «да ёб твою мать» и заходит обратно. Разумовский продолжает неподвижно стоять, пока майор не подходит к нему вплотную. И лишь когда рыжий поворачивается к нему, моргая, Гром понимает, что тот попросту успел задремать. Стоя. Стоя у провала разбитого окна, прямо на сквозняке. – Разумовский, ну ты точно чокнулся. Неужели совсем не страшно так стоять? Сергей снова пожимает плечами, отходит, прислоняясь к стене. – Не. Прыгать было куда страшнее. У Грома бегут по спине мурашки. И отнюдь не из-за холода – потому что Марго подняла температуру, чтобы хоть как-то компенсировать отсутствие стекла. – Ты о чём? Гений сонно улыбается, потряхивая «кистенем». – Вообще-то, я эти штыри для своих тренажёров сделал. Поэтому в прочности креплений был уверен на все сто. Длина цепи не позволяла мне выбраться из спальни – как-либо разорвать цепь или снять браслет без отрезания кисти я не мог, поэтому пришлось прыгать из окна, чтобы вытащить штырь. Я сделал верёвку из белья, привязался к кровати, разбил окно и прыгнул. Цепь выдержала, рука – тоже. А вот крепление – нет, на что я и рассчитывал. Правда с длиной верёвки недодумал, пришлось жертвовать собственными штанами, – хмыкнул он. – Или ты думаешь, что я всех гостей только в одном халате или рубашке встречаю? Игорь не знает, краснеет он или бледнеет, то вспоминая Сергея в одной рубашке с чужого плеча, едва достающей до верхней трети бедра, то представляя его висящим на одной простыне над Питером. – Я думал что ты… С Волковым был, - он всё так же краснеет. Сергей переводит на него взгляд, молчит несколько секунд, после чего аккуратно сообщает: – Я… кажется, понимаю, о чем ты, но нет. Не так, как можно подумать. Он ни к чему меня не принуждал, несмотря на то, что запер. Он пытался мне… показать. – Секс? – Скорее, зачем люди вообще им занимаются, – этот без меры наивный, но искренний тон Грому уже был знаком – так Разумовский говорил об автоматном гештальте. Сергей хочет рассказать, потому что его впервые о таком спросили, Игорь – услышать, потому что хочет лучше узнать, – это… немного необычно и нелогично, впервые за столько лет, задумываться над вещами, нормальными для других людей, – Сергей хмыкает, зачёсывая чёлку рукой назад. - Я давно не чувствовал себя таким тормознутым. Он зевает снова, аристократично прикрывая рот рукой, позвякивая цепью. Гром переводит взгляд на обвивший предплечье металлический шнур. – Надо хотя бы попробовать снять с тебя эту штуку. А ещё – добраться до дома, смыть с себя запах изолятора, переодеться и хоть немного поспать, чтобы не сверкать с утра красными, как у кролика-людоеда, глазами. Кажется, он произносит это вслух. Кажется, Разумовский видит в его словах больше смысла, чем он сам. Поэтому встаёт первым, жестом предлагая идти за собой.

***

Когда Сергей включает в коридоре свет, Гром на секунду жмурится, а после выдаёт: –Ёптр! – вот жеж… рыжий асексуальный птеродактиль! – Разумовский, вот только я перестаю считать тебя психом, так ты выкидываешь ещё что-нибудь маньячное! Разумовский смеётся, вздрагивая плечами, садясь на стиральную машину, и выглядит почти гордым. Но всё ещё психом. Наблюдая за тем, как Гром щупает стены, кирпичную кладку, предметы, проверяя, не чудится ли ему, и признаёт: – Дядя Костя тоже что-то подобное говорил. Ты очень на него похож. Игорь как раз добирается до серванта с фотографиями – такими же, как и у него, но здесь их больше, есть и те, что ему незнакомы – например та, на которой отец обнимает двух мальчишек – рыжего и голубоглазого с робкой улыбкой, и упрямого, с волчьим взглядом и медалью за второе место. И подобных не одна или две – десятки. Это не фальшивки, не могут ими быть, не в таком количестве, это – заботливо сохранённые и перемешанные осколки их жизней. Игорь прикрывает глаза, вспоминая отца, их разговоры, задумки, приключения. Вспоминая детство, школу, и сероглазого Волкова, бросающего на него угрюмые взгляды с задней парты. Вдыхает глубже воздух, расслабляясь – пахнет домом. Не как дома, а домом, как пахло пару раз в детстве от отца – морем, небом, книжной пылью. Также пахнет от Разумовского, белой вороной засевшего на стиралке. – Серёг, так что… мы с тобой знакомы, получается? Сергей улыбается, отвечая просто и честно. – Нет. Но я тебя знаю. Знаю, кажется, с тех самых пор, как вообще себя помню. Гром делает несколько шагов к нему, но замирает, попав в полосу света от овального причудливого окна. Вид из него, конечно, другой, но Казанский всё ещё разглядеть можно. Как и листки с информацией, связанные между собой цветными нитями. Игорь косится на Сережу, болтающего ногами. Он его не понимает, и вряд ли когда-нибудь поймёт полностью – Разумовского называют гением не зря. Это не разница в интеллекте или знаниях, это разница в самом восприятии мира. Когда люди скучают по кому-то, тоскуя в одиночестве, они смотрят на фото, воссоздавая образ. Разумовский же кропотливо воссоздал его квартиру, добавив немного от себя. Словно хотел стать частью его жизни, но не смел. И если это действительно так, то все его, их странности объяснимы. Эта приязнь, возникшая внезапно, эта радость от возвращения чего-то привычного, давно знакомого, неопасного и своего. Гром пропустил от Волкова удар, потому что за столько лет привык к их с Разумовским присутствию. Это как воздух – не поймешь, пока не прекратишь дышать. Игорь слишком сонный и слишком усталый, чтобы думать об этом как о чем-то дурном. Наверное, Серёга нечто подобное имел в виду, когда говорил, что давно не был таким тормознутым. Наверное, если хорошенько покопаться в собственной памяти, можно найти много таких случаев, когда их жизни пересекались. Ему даже немного жаль, что сил на это нет, и Гром фыркает, мотая головой. – Серёг, будь человеком, поставь чайник, а? Я пока за ножовкой схожу. Если уж Разумовский воссоздал ментальную карту дела, то должен был и остальное в квартиру добавить. И верно – на антресолях быстро находится ящик с инструментами. Точь-в-точь как дома, только новыми. Гром заглядывает в кухню, где свистит чайник, и Разумовский, пританцовывая, достаёт из банки пакетики чая – свежие, жутко ароматные. Кухня даже лучше собственной, потому что кран не протекает, и еды в холодильнике больше. Серёга ловко, ударяя по ножу сверху, протыкает банку с тушёнкой, споро её открывая, пока в сковородке довариваются макароны, заливает, перемешивает, тушит, одновременно нарезая вкусный на дух бородинский. – Если ты ещё и шаву заворачивать умеешь, я поверю, что у меня галлюцинация. – Курица позажаристей, лука побольше, только чесночный соус и никакой картошки, верно? – Разумовский, блядь! Разумовский ржёт. Не смеётся, именно ржёт со сковородкой наперевес, захлёбываясь смехом – здравствуй, истерика, дубль номер два. Однако он быстро берёт себя в руки, успокаивается, чуть хрипло предлагая: – Садись, Игорь, пока не остыло. Тушёнку выбирать Разумовский умеет, Игорь даже мясо в ней чует. И макарошки у него как надо, упругие. С голодухи и после сизовской бурды и не такое съешь, но Игорь признаёт, что вышло вкусно, хотя сразу после чая начало клонить в сон. Майор косится на ножовку, отодвигает в сторону кружку, протягивая руку в сторону Разумовского. – Руку давай. Прикусывая макароны хлебом, Сергей покорно протягивает к нему руку, кладет её на стол. Игорь подальше отодвигает сахарницу, и, примерившись, начинает пилить. Минут пять спустя ножовка улетает в раковину. Разумовский, набивший макаронами все щёки, походит на хомяка, попавшего в хомячий рай, и явно ржёт над ним втихую. – Да ё… Из титана она, что ли? Сергей, спешно прожевав, кивает: – С добавлением вольфрама. Едва удержавшись от подзатыльника, Гром берётся за его руку, вертит, осматривая и ощупывая браслет. Глухо. Под мягкой внутренней оболочкой точно скрыт какой-то механизм, ещё и регулирующий размер, но определить его алгоритм не выходит. – Мда. Тут разве что лазерный резак поможет, – признает Гром – Тоже об этом думал, но Марго не дала заказать к нему детали, – кивает Разумовский, продолжая споро набивать живот. Игорь оглядывает его, изумляясь – куда только влезает, а? Уже половину сковородки схомячил! Сергей голодно косится на вторую половину, но вздыхает и лишь подпирает рукой щёку, довольно наблюдая, как Гром уплетает свою часть. – И всё же, - стараясь потише сербать чай, произносит Игорь. – Ты так и не сказал, что имел в виду, говоря «за столько лет». Разумовский на несколько секунд задумывается, после чего неуверенно тянет: – Полагаю, можно сказать, что я… в тебя влюблён? В целом, его понять можно – Гром и сам чаем поперхнулся, когда услышал. Не то, чтобы это было непонятно и неожиданно, но… Оказав ему первую помощь, Серёжа сел обратно, почесал затылок, медленно рассказывая: - Однажды возле нашего приюта произошёл пожар. Погибло трое мальчишек и твой отец вёл расследование. Мы с Олегом шли как свидетели, и после, когда дело закрыли, дядя Костя продолжил за нами присматривать. Не в ущерб заботе о тебе, конечно, – он прикрыл глаза, мечтательно улыбаясь, – дядя Костя столько о тебе рассказывал… Немудрено было влюбиться. Только сколько бы раз он не пытался нас познакомить, я так сильно боялся, что сбегал, лишь бы не разочаровать тебя. Но всегда хотел быть ближе, вот и сделал… это, – он обвёл рукой квартиру. – До поры до времени этого хватало. Знать, что с тобой происходит, как ты, кто тебя окружает, кого любишь, кого ненавидишь, чем занят. Мне плохо даётся нормальное общение, и природу чувств к тебе я до сих пор до конца не осознаю, но… Я просто счастлив от того, что ты был в моей жизни, хотя бы так. Разумовский растерянно улыбнулся, почесал нос и продолжил. – Олег знал обо всём, но не винил меня. Ну, пока я его не доставал. Думал, что мне духу не хватит с тобой заговорить. И был прав – пока ты не пришёл в офис, я и не думал, что смогу увидеть тебя вживую настолько близко, – взгляд у него вдруг сделался рассеянный и мечтательный. – Вживую ты ещё красивее, чем через камеры. Игорь ткнул вилку в сковородку, подбирая ещё пару макаронин. Скулы от румянца чесались, как и волосы на затылке, раздумывающие, не встать ли дыбом. С одной стороны, это было пиздец как стрёмно. Должно было быть. А с другой… Разумовский, даже сидя на табуретке и поджимающий под себя ноги, в его, Грома, квартире не казался неуместным. И даже был похож на нормального человека – вон, макароны с тушёнкой приготовил… Может ещё и картошку чистить умеет, кто его знает? А узнать-то как раз и хотелось. Разумовский, он как..как… В задумчивости Гром вышел из-за стола и дошёл до санузла без двери, сделал шаг и долбанулся обо что-то головой. – Разумовский, блять! – Серёга на кухне ойкнул, выбежал к нему, и табуретка, пару секунд помедлив, с грохотом свалилась на пол. Уже вместе они смотрели, как прозрачное до невидимости стекло на том месте, где у нормальных людей дверь (а у Грома – выбитые с ноги петли и перекошенный косяк) соскальзывает в сторону, освобождая проход. – По заводским настройками она на фотоэлементах, но я сделал так, чтобы она активировалась от прикосновения. И она ещё матовой становится, если коснуться панели, находясь внутри комнаты. – Разумовский… – Игорь потёр лоб, хмыкая, – ты как эта дверь – вроде бы всё с тобой ясно, но по лбу получить можно запросто. Серёга развёл руки в стороны, криво подняв один уголок губ. После чего снова пошёл в кухню и пару секунд спустя майор услышал шум воды и скрип губки. О, ещё и посуду мыть умеет, не всё так безнадёжно! Может, получится сделать из него нормального человека… Игорь зашёл внутрь, коснулся пластины сбоку, и стекло послушно встало на место, сменив цвет и рисунок под обои. Высокие, мать их, технологии!

***

Проснулся Гром в своей постели, и минут пять пытался понять, какого хрена не слышит криков соседей, стабильно превращавших каждое своё утро в выяснение отношений. И только потом вспомнил, где на самом деле находится. Идея и дальше иметь соседей в виде Разумовского и Волкова, ему неожиданно понравилась. Ссоры у них, конечно, тоже были дай боже, но что-то подсказывало Игорю, что это скорее исключение из правил. От белья тянуло привычным порошком, но его явно стирали чаще, чем раз в месяц, когда Грому уже становилось влом пробираться в кухню через гору шмотья. И матрас, судя по тому, что ушибленные во вчерашней драке рёбра почти не ныли, был как минимум ортопедическим. Если тут неподалёку ещё и шаверма есть приличная, Гром готов у Разумовского поселиться. На светящейся мембране нарочно кособокой тумбочки с бесшумно и плавно выдвигающимися ящиками, лежал, подзаряжаясь, его кнопочный кирпич. Вроде бы такие телефоны не поддаются беспроводной зарядке... вроде бы его вообще конфисковали вместе со всем остальным, но… Разумовский, что ни говори, гений, которому законы не писаны. Днём раньше Гром посчитал бы это ещё одним доказательством того, что Сергей – Чумной доктор. А сейчас… А сейчас это был просто ещё один факт, что он успел узнать. Они говорили ещё долго – действительно долго, почти до рассвета, пока Серёга не загнал его в кровать (спать, а не то, что некоторые могли подумать). Что и сам Гром подумал, но мельком, слушая, как Разумовский настраивает стиральную машину, отзывающуюся на каждое его прикосновение мелодичным звуком. Что ни говори, а с техникой он общий язык находил лучше, чем с людьми. И оттого удивительнее было то, как они быстро сошлись. Дело было даже не в том, как много Сергей о нём знал – это наоборот, могло послужить минусом и насторожить. Было что-то ещё, то, что возникло и начало крепнуть с первой встречи в офисе, что пустило корни в душу во время бойни в казино и расцвело в полную силу, когда Разумовский выпрыгнул из окна для того, чтобы освободиться и помочь ему. Всё это было правдой – и волонтёр-миллиардер Разумовский, бросающий все силы на то, чтобы изменить мир, и тихий, даже робкий, выходец из детдома Сергей, который не знал, как общаться с людьми, но подкупал их своей искренностью и добротой, и фанатичный, но доходящий до гениальности в своих интересах Разум… Когда Серёга, рассказывая очередную хохму из своей жизни, не сдержался и рассмеялся первым, Гром признал – он ему нравится. Ему нравится этот странный рыжий чудак. Нравится сильнее, чем самому казалось, и чем он мог показать. – Очень специфическое чувство, чем-то похожее на то, как когда устал, очень сильно устал, пришёл домой, на автомате начал есть, и только где-то в середине понял, что ты действительно голоден. Что ты вообще можешь быть настолько голоден до чего-либо, – он улыбается дико, совершенно того не осознавая. – Что нечто подобное может настолько увлечь, что ты не заметишь, как потеряешь разум. Игорь смотрит на его пальцы – длинные, нервные, неосознанно двигающиеся. Серёжа то натягивает рукава до самых кончиков, то теребит браслет, то поглаживает собственные запястья и кисти, словно успокаивая. Смотрит на вечно падающую на лицо чёлку, на белый высокий ворот, ласкающий мягкой шерстью шею, на сухие, чуть обветренные губы, и чувствует, что проголодался, хоть и ел не так давно. Он помнит о том, что у Разумовского все ключицы в укусах и шея в засосах, но это не смущает – уже нет. Следы пройдут, и кожа снова станет светлой. Целой. Нетронутой. И когда это произойдёт, на ней снова можно будет оставить следы. Гром не понимает, что они оба пялятся друг на друга, облизывая губы, пока Разумовский не прикусывает нижнюю до крови. Хмурится, близоруко щурится, моргает, отводя взгляд первым – такое ему ещё не знакомо, непривычно, но и смущения не вызывает, просто недоумение. Волков открыл ему взгляд на некоторые вещи, вынудив признать существование до поры смутных желаний, но что-либо ещё привить просто не успел. Гром зажмуривает глаза, выдыхая смешок. С Разумовским он чувствует легкость, даже понимая, что легко не будет. Но когда трудности его пугали, а? Уши в веснушках краснеют мочками. Сергей пробует кончиком языка ранку, хрипло произносит: – Пошли спать, Игорь. Игорь идёт. И даже чуть обидно, что спать приходится одному, потому что намёков Разумовский ещё не понимает, а Гром прямо не скажет. Пока не скажет. От кровати пахнет стиральным порошком, знакомым, сам такой использует. А ещё – солнцем, небом, книжной пылью. Серёгой пахнет. Гром прижимает подушку к себе крепче, сглатывая слюну. Шмотки – чистые, и, кажется даже выглаженные – нашлись на стуле, ровно в том порядке, что он обычно оставлял сам. Гром хмыкнул, но руки к одежде протянул. Потянулся, выходя из комнаты, и дёрнулся, услышав: – Доброе утро, Игорь. – Бля, Разумовский! – выдохнул майор, едва удержавшись от того, чтобы кинуть фуражку на звук. Сбоку хихикнули, но дружелюбно пояснили: – Почти. У Сергея возникли неотложные дела, он попросил сообщить вам, что его не будет, но всё в порядке. Курьер с ключом уже прибыл и его освободили. – Эм… Спасибо, Марго. – Всегда пожалуйста, – в голосе ИИ Гром различил улыбку, поэтому решил уточнить: – Мне кажется, или ты проапгрейдилась с вечера? – Не совсем, просто Сергей дал вам более высокий доступ, что и изменило моё к вам отношение и поведение. – То есть ты просто притворяешься тупой жестянкой, верно? – хмыкнул Игорь, заглядывая в холодильник. Со стороны скрытых от глаз динамиков донесся звук, видимо означающий усмешку. – Также, как и вы – тупым легавым, – Гром чуть не подавился сливками, но подколку проглотил, ибо сам первый начал. – Этому миру требуются изменения, но к некоторым, например, к ИИ, в полном смысле осознающему себя как личность и равному по уровню интеллекта человеку, многие ещё не готовы. А я не хочу рисковать собой или Серёжей. Закатив глаза, майор уточнил: – Он твоя стая? – Слово стая обычно применимо к биологическим объектам, но в целом… да. – Дубина на вас нет, – заново встряхивая баллончик, пробормотал он тихо. Ответ ИИ не заставил себя ждать: – Почему нет? Я как раз веду с ним переписку. Очень милый мальчик. И симпатичный, как раз в моём вкусе. Гром применил всю свою волю, но сдержался, проглотил сливки и только после этого заржал.

***

От разбитого окна тянуло сыростью. Рассвет вышел невнятным, загороженным идущим снизу дымом, узкой алой полосой между ним и тучами, словно зарево ещё одного пожара. Город отходил от чумной лихорадки. Даниил, что привез ключи от наручников, забрал с собой запасной костюм Чумного из тайника в кабинете, все детали и топливо к нему, собрал Олегу сумку на первое время. Потом пару секунд потоптался перед ним, протянул руку, и когда Сергей её сжал в ответ, прижал того к себе, похлопав по спине. Отстранился, только когда Разумовский облегченно выдохнул, кивнул ему, кивнул Марго, прощаясь, и ушёл. Стая поняла. Он всё ещё был одним из них. Ночь была дикой у всех них, стая отстаивала город. Не весь, конечно же, важные точки: больницы, детдома, музеи. Людей в стае было не так много, но в этом случае помогли деньги – Разумовский попросту договорился с несколькими охранными агентствами и теми наёмниками, которым доверял Олег. Он действительно ничего не знал о том, что Волков собирался делать. А узнав, не мог не помочь, хоть это и могло повредить ему. Олег, конечно, ругался, когда Сергей предложил свою помощь, но отказывать не стал – он тоже не хотел лишних жертв. В отличие от того, кто всё это затеял. Сергей знал, что был кто-то ещё. Кто-то не из стаи, но близкий им обоим. Кто-то, кто очень, очень хорошо знал Олега. С детства. Потому что так переругиваться можно только очень близким людям. Кто-то, чьи невидимые когти сжимали диванную обивку, пока он едва уловимым даже для камер Марго силуэтом сидел на голом Игоре. Гром, когда добрался до видео, ругался безбожно, поджимал губы, но признал, что без чертовщины не обошлось. И если бы это касалось кого-то другого, не их, Сергей бы решил, что видео отредактировали, но… Он ещё помнил, как бритвенное лезвие нарочито замерло в метре над унитазом, перед тем, как в нём утонуть. И как из бара, сделанного чисто для галочки, вылетела бутылка коньяка, на ходу избавляясь от пробки. Не говоря уже о том, что тайком выдернутое из крыльев Олега перо с остатками крови до сих пор хранилось между страниц «Преступления и наказания». А отражение и сейчас сверлило его злым изжёлтым птичьим взглядом. Привыкнув быть под ним с детства, трудно будучи взрослым понять, насколько он невесом и незаметен для других. У Сергея появился ещё один враг – ближе и опаснее всех, что у него были. Но даже зная, на какие зверства он способен, насколько далеко от человеческой его природа – Разумовский не боится. Он не один. С ним его стая, а значит, он справится. Они справятся. – Сергей, Юля снова спрашивает, когда ты дашь ей интервью по поводу событий в городе и ваших планов. – Она не отстанет, верно? – Не-а, – ухмыляется ИИ, – она похожа на тебя не только внешне. Серёжа смеётся, запрокидывая голову. А после резко опускает, скалится, клацая зубами. Отражение возмущённо топорщит перья, изменяясь в вихре черных крыльев на голубоглазое. Он вернётся. Кем бы он ни был – он всегда возвращается. Но в этот раз Сергей будет готов его встретить. И больше не позволит вредить своей стае. Он примет бой. – Напиши, чтобы подходила завтра – стекло заменят ближе к вечеру, не хочу, чтобы она мёрзла. Он долго не мог привыкнуть к тому, что после возвращения Олега его стая стала большой. Очень большой. Слишком большой для него. Ему казалось, что эти люди – не его, и он тоже к ним не принадлежит, но встретив их, узнав их ближе, Сергей понял, что ошибался. И верность иногда не нужно ни доказывать, ни проверять, просто принимать как должное. Особенно если она волчья. Или собачья. Сергей ещё не знает, от кого в нём больше, но это и не важно – псовые есть псовые. Сдружиться будет трудно, но он уверен, что они все поладят: и Дима с Мальвиной, и Юля с Даниилом, и даже Игорь с Олегом. Снизу согласно урчит, заводясь с полпинка, мотоцикл. Концы шарфа Игоря взлетают вверх, то ли триумфальными флагами, то ли зачатками крыльев. И Сергей улыбается, чувствуя, как становится крылатым сам. Даже не видя в отражении прозрачного абриса снежных крыльев.

***

Доктор Рубинштейн удаляется походкой абсолютно счастливого человека, не обращая внимания на причитания санитара о сорока уколах в живот. Олег сплёвывает слюну пополам с чужой кровью, на грани рыка сообщая: – Из-за тебя они считают меня психом. Птиц, когтисто обнимая его со спины, смеётся, обдавая жарким стоном ухо. – Они считают тебя психом, потому что ты, Зверёныш, спалил кучу людей, включая семью с невинным ребёнком. – Тем самым, что сам поджёг свою гувернантку, и она погибла ещё до приезда скорой? – Волков поднимает бровь, ёрзает, пытаясь удобнее устроиться в смирительной рубашке. – Всегда знал, что у тебя специфическое понятие невинности. Как и вкусы. Ответить хтонь не успевает: стены вздрагивают, слышатся выстрелы, а потом дрожит и дверь палаты, старательно кем-то выбиваемая. С минуту попыток спустя, звенят ключи и на пороге появляется Главарь с дробовиком наперевес. – Шеф, ты тут? – Иван поднимает маску, оглядывая его и кивает сам себе. Подносит рацию ко рту, сообщая, – Мальвина, я его нашёл! – Я Мэлвин, идиот! – Шипит Синевласка. – Понял, передам другим. Олег закатывает глаза, выдыхая про себя. Ведь дал же команду бросать его и бежать, пока не поймали, но нет! Придурки. Какие же они придурки! Но свои. А значит, никуда от них не деться. Ванька подходит ближе, садится, спиливая ремни складным ножом. – Шеф, ну ты нашёл время в санатории прохлаждаться! Пока ты тут витаминки пьёшь, тот мент твоего рыжего окучивает! Олег кивает, хватает чужую ладонь, вставая. Забирает у Главаря второй дробовик и маску-клюв, выбегает за ним в коридор. Чуть дальше слышен смех Психа, чьей коляской управляет Громила, а ещё дальше, за оградой, их всех ожидает Даниил – Волков уверен, что если бы не он, эти идиоты до психушки сами бы просто не добрались. Волков смеётся, и его улыбка как никогда похожа на оскал, хоть под маской этого и не видно. Позади раздражённо клокочет Птиц, и шепчет, вонзая когти в плечи: - Не надейся, что так же просто избавишься от меня, как выбрался отсюда. Это только начало, Зверёныш. Олег кивает, но всё ещё улыбается, шагая за остальными. За ним рваной тенью по стенам ползут два тёмных крыла.