Сияние

Звёзды россыпью камней озарили собой ночное небо Франции, посреди которого расположилась бледная луна. Такие ночи лучше всего подходят для того, чтобы влюблённые смотрели на одинокое светило, чтобы одинокие странники продолжали свой путь, чтобы вереницы мыслей философов устремлялись к рассуждению о деяниях рода человеческого. Пронизывающий осенний ветер срывал оставшиеся листья с деревьев. Величественно и гордо стоял в небольшом отдалении от города старинный приют для сирот при соборе святой Софии. Здание выглядело старым, массивным, в большинстве своём выполнено в романском стиле, за исключением примеси готики в более новом крыле. Но при всей благородности, придаваемой временем, приют был обдуваем всеми ветрами, его едва ли можно было назвать местом для воспитания и взращивания детей, ведь в стенах было множество щелей, из-за которых внутри был постоянный сквозняк. Что уж говорить о зимней поре, с её вьюгой и холодами. Тем не менее, не взирая на сквозняки и холода, приют был более чем обитаем. Его даже можно было назвать переполненным. Некоторым, если только не многим из сирот не доставалось спального места, и они ютились на ледяном полу. И быть может, приют и был при церкви, далеко не все его настоятельницы были добрейшей души людьми. Большинство были хладнокровными, строгими, порой даже жестокими. Но это не мешало им тешить себя мыслями о том, что после смерти им откроются перламутровые врата рая, ведь после пощёчины мальчику или девочке можно было прийти к святому отцу и покаяться. Вера — она не в церкви. Вера — есть неотъемлемая часть природы человеческой. Людям всегда была необходима вера в чудо, ведь без неё человек оказывается страшно одинок, мрачен, становится в какой-то степени мизантропом. Это знают немногие из живущих сегодня, и всё же это так. У массивных ворот приюта мелькали несколько теней в чёрных заношенных плащах с капюшонами, скрывавшими их лица. Чуть поодаль стояла повозка, у которой тоже мельтешили люди в плащах. Трое были верхом на черных и пегой лошадях, часть была пешими, а один был кучером. Ворота приоткрылись, и из них выглянуло лицо пожилой женщины. Едва она увидела людей в плащах, которые стояли перед ней, как кивком головы позвала их войти. Трое вошли, двое же остались ждать на улице. Фигурами в плащах были люди, называемые столь редким в наше время слово — компрачикосы. Они те, кто занимался весьма своеобразным ремеслом. Эти люди покупали детей, забирали с собой и фабриковали из них уродов, коих выставляли на площади, и которые тешили самолюбие обычных людей. Ведь обычный человек никому не интересен. У него две руки, две ноги, нормальное тело, ничего любопытного. Но стоит такому увидеть карлика или горбуна, как всё существо его устремляет взор к уродцу. Ведь людям всегда нужен карлик, над которым можно смеяться. И компрачикосы людям этих карликов поставляли. Но как ни удивительно, они были глубоко религиозны, а порою и честны до неприличия. Они не похищали детей, а именно покупали. У родителей, которым было необходимо избавиться от лишнего рта. У воспитателей в приютах, которым было в радость заработать денег столь лёгким способом. Да и опять же, одним ртом меньше. Компрачикосы порою даже повышали цену, покупая ребёнка, до такой степени они были благородны. Женщина провела троих компрачикосов по тёмному коридору, а затем свернула к первой двери. Открыв её, она приглашающим жестом попросила их пройти первыми. Один из них вынул из-за пазухи плаща мешок размером с мяч, внутри которого что-то позвякивало. Он всунул его в руки женщине, пока двое его коллег вывели из комнаты двоих детей, чьи глаза были завязаны, как и руки. Во ртах их было по старой тряпке, служившей кляпом. Им было приблизительно по шесть или семь лет. Мужчина, заплативший настоятельнице, вошел и вывел из комнаты третьего ребёнка. Это был мальчик. По щёчкам его скатывались слезинки, а самого потряхивало от холода. Женщина вывела компрачикосов из здания, после чего закрыла ворота. Мужчины же вели детей к повозке. Ждавшие их коллеги приоткрыли дверцу возка, в который закинули всех троих. Кто-то из детей попытался вскрикнуть от боли, полученной при ударе о деревянный пол, но вместо крика у него получилось бессвязное мычание. За ними захлопнули дверь, а снаружи навесили замок. Приведшие их люди вскочили на коней, после чего один из них, заплативший настоятельнице, пронзительно свистнул. Он, и ещё несколько всадников понеслись вперёд, в сторону леса. Остальные же направились пешком, сопровождая повозку. Мальчик, по чьим щекам катились слезинки, возился в своём углу, пытаясь подняться. Ему удалось сесть, наваливаясь спиной на стенку. Он слышал тяжёлое дыхание рядом с собой, слышал цокот копыт, слышал странную смешанную речь. Он боялся. Впрочем, он и без этого ничего кроме страха и боли в своей короткой жизни не знал. Его звали Оноре. Мальчик с самого рождения рос в этом приюте. Лишь однажды он осмелился спросить настоятельницу о своих родителях. Ответом был раздражённый взгляд и слова о том, что он — сын обычного пьяницы, убившего свою жену и осуждённого на пожизненное заключение. Ему не хотелось верить, но разве у него был выбор? Даже если это и ложь, то из приюта его никогда бы не забрали, как он считал. О, как он завидовал детям, которым посчастливилось уйти из приюта с новой семьёй. Оноре смотрел в окно, наблюдая на лице бывшего брата по несчастью радостную улыбку. Сердце сжималось от осознания, что он вряд ли будет кому-то нужен. Ведь детей обычно берут для того, чтобы из них вырастали помощники и рабочие, а больных так и оставляют в этом ужасном месте. Нет, он не был убогим от рождения. Напротив, он был красивым. Темноволосым, с чистыми голубыми глазками, густыми ресницами, нежными, словно у девушки чертами лица, румянцем на щёчках. Однако он плохо видел, стоило мальчику отойти от кого-либо на пару метров, как очертания размывались, превращаясь в пятно. По иронии судьбы, этот мальчик был одарён талантом к рисованию. Порою, пытаясь нарисовать веткой на земле увиденную бабочку, он до слёз напрягал болевшие глаза, стараясь рассмотреть и зарисовать каждую деталь. Однажды Оноре удалось нарисовать для одной из монахинь Христа, увиденного им на иконе. Только потом его за это больно отодрали розгами, ведь он изобразил Спасителя, дарящего этой монахине цветы. Тогда он узнал, что такое «еретик», «безбожник» и «сумасшедший идиот». Прошло несколько дней пути компрачикосов. За это время они успели дойти до лесов, коими владел герцог Кимерис Бертелье. О том, в чьих владениях они находятся, Оноре узнал по обрывкам фраз мужчин, говоривших снаружи. Мальчику жутко хотелось есть и пить, помимо этого у него болели глаза из-за повязки, а руки ныли от туго связанных верёвок. Ребёнок тихо вздохнул, безуспешно пытаясь выплюнуть кляп, и стал пытаться отвлечь себя от мыслей о голоде и жажде. Вдруг раздался выстрел. Возок остановился, а сопровождавшие его замерли, прислушиваясь и осматриваясь. Ехавшие рядом с ними верхом мужчины быстро скомандовали пешим дать им детей, чтобы ускакать вместе с ними от преследователей. Выстрел повторился, и вместе с ним раздался крик: — Именем герцога, стоять! Запряжённые в повозку лошади начали испуганно фыркать и топтаться. Дверь повозки открылась, и двоих сирот, бывших мальчиком и девочкой, вывели и быстро перекинули на лошадей всадников. Оба сопротивлялись, и их ударили по затылку, заставив потерять сознание. Двое всадников хлестнули коней, и помчались от настигавших солдат. Затем Оноре схватили за шиворот и выволокли из возка, но после очередного выстрела он вдруг почувствовал, как хватка ослабла, а рядом с ним на землю кто-то упал. Лошадь одного из оставшихся всадников заржала и встала на дыбы, затем смешались крики, стоны, запах пороха и какой-то новый, с примесью железа. Оноре с ужасом подумал, что так пахнет кровь. Выругавшись, заплативший за него мужчина подъехал к ребёнку на лошади и резким движением схватил его за шиворот старой рубахи, положив перед собой поперёк коня. Затем он помчался от возка и сотоварищей, часть из которых уже лежали с пулями в груди. Однако не успел он проскакать и пятисот метров, как новый выстрел заставил его коня свалиться с ног с пронзительным ржанием. Мужчина вместе с ребёнком свалился на землю, ударившись о каменистую почву. Оноре взвизгнул, налетев боком на булыжник. Компрачикос шикнул, потерев расцарапанную щёку, как в следующую секунду взвыл от боли. Один из солдат прострелил ему ногу. Понимая, что сбежать не удастся, он потянулся было к револьверу, как тут его за руку схватил мужчина на белой лошади. Его и Оноре окружили ещё четверо солдат, один из которых слез с коня и связал компрачикосу руки. — Лейтенант, а что делать с ним? — спросил молодой солдат другого, показывая на хнычущего от боли Оноре. Лейтенант слез с коня и подошёл к ребёнку. Он развязал его руки и стянул повязку с глаз. Затем вынул кляп, после чего Оноре жадно вдохнул ртом воздух, и едва не ослеп от ударившего в глаза дневного света. Он схватился одной рукой за болевший бок, а второй обхватил ноющее запястье первой. Когда глаза привыкли к свету, он смог увидеть перед собой лицо солдата в синей форме. — Как тебя зовут? Мальчик сглотнул, собирая мысли в кучку. — Оноре. — Как давно ты у них оказался? — Я не помню, простите. — Ты не знаешь, куда они повезли других детей? — спросил лейтенант строго, но стараясь не пугать ребёнка. — Я понятия не имею, — виновато и стыдливо признался тот. — Что делать, мсье? — спросил молодой солдат. — Чёрт, — шикнул лейтенант, поднимаясь на ноги. — Берите его, лорд приказывал поймать всех, значит, и детей. Он залез на коня, и направил его к тропе, по которой мчался пойманный компрачикос. Молодой же солдат протянул Оноре руку. — Залезай, — сказал он мягко, будто ласково. — Давай руку. Мальчик робко дал ему свою небольшую ладонь. Солдат рывком дёрнул его к себе, посадив на коня, и поехав за командиром, вёзшим перекинутого поперёк лошади и связанного компрачикоса. Оноре сглотнул, озираясь по сторонам. Сердечко быстро билось в груди от страха и недоумения, где он, и что с ним будет. Спросить он не решался из-за робости, которой его природа не обделила, и страха перед солдатами. Вскоре к ним присоединились ещё с десяток мужчин, вёзших остальных компрачикосов. Большая часть их была ранена, чтобы было сложнее сбежать. Мальчик боялся лишний раз пошевелиться, дабы не привлекать внимание. — Ты боишься? — спросил его солдат. — Н-нет, — промямлил Оноре, заикнувшись от неуверенности. — Не надо врать. И не надо меня так бояться. — Я постараюсь, — сказал мальчик, пытаясь преодолеть страх. — А можно спросить? — Ты уже это делаешь, — ухмыльнулся мужчина. — Спрашивай. — Кто вы? И куда вы меня везёте? — Джеймс Бэнсон. Я солдат герцога, к которому тебя и везут. — Герцога? — ошарашено повторил Оноре. Он никогда раньше не видел людей из знати, а уж тем более лордов. В его понимании герцоги и короли были чем-то божественным. И тем, кого нельзя видеть жалким сиротам, вроде него. — А зачем я ему? — Ты же был куплен компрачикосами. — Я?! — Ты разве не знал? — изумился Джеймс. Ребёнок отрицательно помотал головой. — Ох, а что ты знаешь? Как ты у них оказался? — Меня, и ещё двоих детей увели на кухню. Нам дали чай, а потом я заснул. Я проснулся на полу и связанный. Потом кто-то пришёл и повёл меня, а потом… — Я понял, — прервал его солдат, мысленно презирая скупщиков детей. — В любом случае, ты был продан, и лорд скорее всего вернёт тебя в приют. Оноре сразу стало грустно. Он не хотел возвращаться, но осознавал, что больше ему некуда деваться. Герцог его к себе жить точно не возьмёт, надо быть сумасшедшим, чтобы на такое надеяться. В голове мальчика пронеслась мысль о том, чтобы сбежать и жить одному, но он её сразу отмёл. Ведь тогда его снова заберут эти компрачикосы, или же съедят дикие звери. Он печально вздохнул, от жалости к себе захотелось забиться куда-нибудь в угол и тихо заплакать.