Ванильный сахар

- Ну ты и нарцисс! Шерлок понимал, что пойман на горячем, но так просто сдавать границы личного пространства не собирался. Он холодно воззрился на Джона, уголком брови требуя объяснений. - Ты не в состоянии пройти мимо зеркала, чтобы не посмотреться. Даже когда ты стоишь рядом с зеркалом, даже когда разговариваешь со мной, ты то и дело залипаешь туда. Не замечал? Джон был прав и неправ одновременно. Взгляды в зеркало действительно были привычкой с тех пор, когда Шерлока впервые обозвали фриком в школе. Наедине с собой он долго изучал своё отражение, потихоньку впадая в панику. Каждая его черта была либо неопределённой, либо неправильной. Он был настолько никаким, что удивительно, как его вообще видели. С мимикой обстояло ещё хуже. Мимика с артикуляцией означала эмоции напоказ, что он считал ниже своего достоинства. Людям это мешало. Они могли кипятиться, обижаться, игнорировать его или провоцировать. Они порой не понимали слов, насквозь логичных, если те не сопровождались надлежащим выражением лица. Шерлок перемотал много фильмов, каталогизируя физиогномику актёров, и перенял их экспрессивность. Позже заплатил стилисту за подбор причёски и одежды. Толпы потных тел, грозящих новыми косыми взглядами, в тренажёрных залах приводили его в ужас; бег сотрясал драгоценную голову; чистое время плавания составляло слишком малый коэффициент от общих временных затрат на посещение бассейна. Мужской балетный тренаж понравился ему своей системной точностью и требовательной концентрацией. Бонусом к подвижности и силе выработалась осанка, подавляющая недоброжелательные выпады на 90%. Развив проприоцепцию,* Шерлок мог практиковать движения с французскими названиями уже вслепую. А к зеркалам он… пинговал: я есть? – я есть. – я в порядке? – в порядке. Но разве объяснишь такое Джону? Бывали моменты, когда Джон сам собою доказывал, что Шерлок есть и что он более чем в порядке. Всё ещё неожиданное искреннее восхищение его дедукцией. Ласковые жесты: смахнуть соринку с плеча, поправить шарф и т.п. Долгие взгляды, полные тепла – даже сейчас, когда в словах Джона звучит ирония. От подтверждений извне такие моменты отличались чувственным знанием изнутри. Это было ново. И приятно. И тревожно. - Нет, ты, конечно, имеешь все права, особенно в этой рубашке, – продолжает Джон с улыбкой. – Более, чем кто-либо другой. Видал я себялюбцев – но или в лёгкой форме (в армии такое быстро лечат), или в полном неадеквате (среди высших чинов). А ты… ведёшь себя так, как моя сестра, пока пить не начала. Гарри считала своим долгом выглядеть безупречно, чтобы делать мир немного лучше. Но мир был не в курсе, и она сдалась. - Мне жаль, – Шерлок с облегчением переводит стрелки. Люди ведь так говорят? - Ни черта тебе не жаль, – смеётся Джон. – Вот скажи, что могло измениться за пять минут, что ты опять это делаешь? - Делаю что? - Проверяешь своё отражение. Проклятье. «Проверяешь». Когда надо, он видит и не замечает. Когда не надо, проницателен сверх меры. - Выучи термины, Джон, – завёлся Шерлок. – Ты, конечно, теперь врач общей практики, но хоть основы психологии вам давали? Идиоты думают, что нарциссисты без ума от собственной персоны, и тем вечно счастливы. Да что вы знаете о нарциссическом стыде несоответствия придуманной персоне без ощущения реального «я»? От этого и с крыши прыгают, и убивают, и сидят на веществах… – слово «сестра» всколыхнуло в ясном озере воспоминаний илистое дно. Джон ошарашенно моргает, не перебивая. - Это поколение нарциссов. Детей воспитывают: хочешь быть любимым – будь хорошим. Женщины бьются на три фронта карьеры, дома и красоты. Мужчины пускают деньги на ветер ради каждой пары восхищённых глаз. Открытия, рекорды, созидание, служение и даже секс – всё ради отражения в чужом признании, которое доказывает, что ты есть, ты нужен, ты ок. А плоды пожинают «нормальные люди» с чувством превосходства от своей так называемой духовности. Или душевности, whatever. «Вот вам и социопат! Я же его не критикую. Но Шерлок Холмс должен быть всегда прав. Потому что кто неправ, того не любят.» «Он так же бессовестен, как кот: будто проверяет, где потерпят, где погонят, а где приласкают вопреки всему. И обращаться с ним так же просто, как с котом. Кормить и гладить. Влез на ноут – снять с ноута. Глядя в глаза, толкает вазу со стола – гуляй на холоде. Если рано или поздно даже зверь поймёт, что хорошо, а что не очень, то гений и подавно…» «А можно делать что-то для другого ради самого́ другого, не надеясь на признание. Потому что это, чёрт возьми, приятно. Только смотреть не на своё в нём отражение, а на него. Иначе начинается: "не угадал", "не оценили"...» Но вслух Джон говорит совсем иное: - А ну-ка, присядь в своё кресло и дай мне руку. - Зачем? - Эксперимент! Кисть великого человека холодная, сухая, лёгкая. Пальцы напряжены, верней сказать, скучливо-повелительно оформлены. И в ней нет Шерлока. Его внимание запряталось вглубь тела – так улитка втягивает свои нитяные глазки в потревоженные рожки. Невеликие ладони Джона мягко обнимают эту кисть сверху и снизу, как самое важное во всём белом свете. Они – видят, и когда в бесплотном совершенном механизме появляются тепло и тяжесть, у Джона против воли начинает щипать в носу. - Дай, – встряхивает Джон, пока расслабление не достигает плеча. Одной рукой он принял вес костей и мышц. Другой воссоздаёт объём запястья Шерлока, тающую упругость кожи перед манжетом и ровный, сильный пульс под ней. Немного учащённый. Впрочем, кто их знает, этих высокофункциональных, на каких оборотах работает их организм. Чтобы вылепить конечность целиком, Джон пересаживается к Шерлоку на кожаный подлокотник. Тому удивительно идёт его кресло: строгие формы, пластичная мякоть, дерзкая думка с Юнион Джеком. Шерлок отваливается на неё и утопает в подушках, протянув бесконечные ноги до старосветского джонова кресла; арматура от Ле Корбюзье приятно вдавливается в промежность Джона. Глаза у Шерлока закрыты, всё сознание сосредоточено в руке. Джон укладывает её на колено владельца и, одобрительно притиснув его кисть своею, пальцами другой прочерчивает снизу доверху вдоль внутреннего шва рубашечного рукава. Ответом ему служит долгое и низкое шипение выдоха, как если бы стонали шёпотом. «Не оставлять прикосновением. Всегда в контакте. Плечи. Шея. Хорошо, что голова лежит на спинке кресла, – так бы ты её мне за здорово живёшь не отдал. Ну-ка, покатаем.» В этом месте столь привычный доктору Ватсону протокол по возвращению живой чувствительности через мёртвый вес дал сбой. Храня в ладонях инопланетные скулы и виски – словно удерживал, – как будто Шерлок возражал! – большими пальцами Джон разгладил его соболиные брови, надломленные вслушивающимся ожиданием, а потом исследовал губами оба века Шерлока, их впадинки и выпуклости, и по ровной спинке носа перешёл к рельефной вычурной излучине губы. Шерлок сжал его запястья... и ответил. Джон уселся поудобнее верхом на бёдрах Шерлока, нащупывая набухающей эрекцией другую, прильнул мягким регланом к тугой рубашке, уже треснувшей до середины груди, и детально ознакомился с обширными чертогами шерлокова рта, пока руки Шерлока осваивали джоновы бока и спину. - Ты позволишь, я завяжу тебе глаза? - Ты знаешь, где найти мой шарф, Джон.