Ванильный сахар

Неоспоримым преимуществом союза двух женщин являлось то, что просмолённый сигаретами, коньяком и виски организм Гарриет («пойми, Джонни, адвокат – это работа печенью») не помешал ей стать матерью ребёнка Клары. Было это давно, с тех пор супружницы успели разбежаться и съехаться вновь, а поскольку сестра была старшей, то... - Я стану дедом, представляешь? – ошалело улыбался Джон. Звонок Гарри прогремел поздним субботним утром, застав их с Шерлоком под одеялом в тот сладкий момент, когда оба по очереди уже смотались выбриться и освежиться в ванной, но усиленно притворялись спящими, испытывая собственное терпение не менее, чем выдержку другого, ненадоедающей дилеммой, кому быть ведущим в игре «разбуди меня». - Оу, – озадачился Шерлок, – это, должно быть, приятное известие. Поздравляю, Джон! Будущий внучатый дядя, всё ещё посмеиваясь над столь нелепым наименованием для крепкого мужчины сорока пяти годов, ненадолго предался мечтам о том светлом, что умиляет всех избавленных от не-открыточных аспектов детства, и переключился на того, кто прямо сейчас был его семьёй и самой что ни на есть осязаемой радостью. Джон обычно просыпался первым и не то чтобы не успевал растратить сонное тепло, но быстро напитывался им обратно из постели, накалённой за ночь двумя полнившимися новой энергией телами. Возвращение его будило Шерлока, и тот по-змейски выскальзывал из-под одеяла, чтобы тенью метнуться за полупрозрачную дверь ванной и вкрасться обратно упоительно прохладным в стратегических местах, т.е. всей своей атласной кожей. В данную минуту Шерлок возлежал на боку на манер пирующего патриция в тоге из белого хлопка. Его рука лениво перебирала волосы Джона, отросшие классической волной «под канадку». Шерлок находил этот вариант более мужественным и элегантным, чем солдатская стрижка (честнее сказать – более удобным для того, чтоб эротически когтить, как это делал Джон с бесстыдной шерлоковой гривой), а Джон – немного слишком взрослым. И если есть на свете ненавязчивая требовательность, то имя ей было Шерлок. Джон блаженно заурчал, перехватил его ладонь по линии ума, утонул губами в нежном сгибе локтя в поисках родного запаха и вкуса, так что даже ноздри залепило Шерлоком... и погрустнел. - Что, Джон? – только в эмоциях идиотов Шерлок не считал важным разбираться, на Ватсона же он был настроен как радар. - Ты, кажется, всегда будешь таким. А я... уже дед. Джон не отважился произнести, каким он воспринимал Шерлока: поверх ходячего пособия по анатомии – до хруста сочным, точно лепесток цветка, и в тех же, что у цветов, перламутровых искрах на солнечном свету, если смотреть настолько близко. - Ты о чём? О кожных покровах? – глаза как ртуть, одна пушистая бровь изогнулась. - Ну... да. При всей сохранности внутренних систем, это то, что очевиднее всего отличает старых людей от молодых. - Видишь ли, Джон, – проснувшийся исследователь заговорил ровным дикторским тоном, как всегда, когда был исключительно взволнован (особенно породисто Шерлок произносил ругательства). – Я наблюдаю тебя каждый день. Ты, можно сказать, стареешь у меня на руках, – только в этих устах могли так уживаться сарказм и ласка. – Это значит, что я постоянно обновляю файлы и, следовательно, помню тебя таким, как всегда. Более того, я уже знаю, каким ты будешь через год или десять. Пальцы, вырвавшиеся из джоновых, погладили его щёку, дублёную афганской пустыней. Вверх по борозде от подбородка до скулы – и каждый веерный лучик под глазом. - У тебя морщины хорошего человека, – тембр Шерлока окрасился медовой хрипотцой. – Весь этот, гм, перевод вытачек, – подушечка уточняюще притронулась к едва намеченной носогубной складке, и Джон потянулся губами навстречу. – Как говорила моя французская бабушка, мужчина – как дыня: пока не обветрился, не сладкий.* Социопат и афоризмы, dear me! На фоне этакой бытовой поэзии Джон не удивился и портновскому термину (видимо, тоже от французской бабушки), но тут Шерлок, чьё прикосновение одновременно с голосом стекало вниз по шее Джона, смутил его окончательно: - И вообще, с некоторых пор, под действием гиалуронидазы, у тебя по всему телу кожа такая же мягкая, как на моих перчатках или... – он очаровательно замялся и выдал более патриотичную пословицу, – big man – big prick, small man – all prick.** - Да ладно! – уши Джона загорелись, а ртутный блеск в глазах над ним уже расступался под напором черноты. - Проверим? Шерлок сбросил одеяла на пол, и Джону стало решительно всё равно. * Когда они перевели дыхание, и голова Шерлока успокоилась на груди Джона, пока тот в тысячный раз пытался ощупью разгадать архитектонику его скулы, и челюсти, и шеи,.. Джон заметил под вихрастой чёлкой первые горизонтальные морщинки. Эти линии, в отличие от двух косых, которые прорезывались между бровями Шерлока после оргазма и держались полчаса, пришли, чтобы остаться. Загребая его кудри ото лба к темени, Джон сделал новое открытие – несколько серебряных прожилок в смоляном массиве, которые в перспективе наводили на совсем уж сентиментальные ассоциации с дымчатым агатом-полосатиком и мехом чернобурой лисицы. Но это же Шерлок, – о нём или в превосходной степени, или никак. В который раз за утро прочитав джоновы мысли, детектив изрёк: - Если я умру раньше (что весьма вероятно), ты, во всяком случае, всегда сможешь поговорить с моим черепом. - Шерлок! С ума сошёл! - Пообещай, Джон. - Ох... Обещаю. Идиот. Любимый.