Люцифер. Рассвет нового мира

Как! Этот круг, синеющий в эфире Вблизи кружка, похожего на то, Что ночью освещает нашу землю, И есть наш рай? А где же стены рая? И те, что стерегут их?

***

      Буря морская страшна. Я стою в одиночестве посреди огромного серо-синего пространства. Бушует жизнь средь скал да оббивает пороги берегов. Стремиться выйти наружу и поглотить мир. В злостной агонии, не желая умирать — оно бьётся. Оно бьётся и поглотит берег. А я помогу. Я сожгу этот берег…

***

Где-то в Федерации Южных Славян/Хорватской республике До приведения плана «Бунт небес» 855 дней. Мистерия «С возвращением в Ад». Акт первый.

— ТВОЮ МАТЬ!       Пробуждение было громогласным, не побоюсь этого слова. Фура чуть не сорвалась с места из-за сильного разворота. Чинацу кое-как вывернула руль и несколько раз совершила пируэт на мокром асфальте и чуть снова не врезалась в отбойник, который отгораживал крутой утёс ведущий прямо в штормовое море.       Чинацу находилась в шоке и пыталась завести снова машину, а Михаиль пока сидел молча. Обдумывал сложившуюся ситуацию. Они вырвались из Албании и в одном из портов в Хорватии слили товар по нужной сети. Сейчас они же везут уже не хмурые шприцы и даже не весёлые пушки. Они везут хлеб. Просто хлеб. Без ничего внутри и сделанный из чистой сербской пшеницы. Получилось так максимально глупо.       Дело в том, что транспорта в порте нормального не было. Была большая облава от нового главы полицаев Хорватии, который решил душить всю контрабанду и бороться за контроль на границах, учитывая накаливания обстановки в Албании и Сербии. Она, как бы, всегда была там горячая, но сейчас она буквально сжигает всё мнимое спокойствие. В этом была вина и Михаиля, но всё же не вся. А вот транспорт в порту изъяли весь, а перемещаться как-то по стране, где на него открыли сезон охоты — надо. В итоге водрузили его на бухановозку да и погнали в другой город, где ещё сильно контрабандное сообщество. И прикрытие, и полезное, и вкусное дело. Михаиль давно не ел вкусный свежий хлеб.       Чинацу же снова недовольна нынешним положением. Она, сначала, думала, что будет крутой бессмертной убийцей вместе с крутым парнем, который излучал пафос всем своим оркестровым видом. Но разбились мечты и теперь она думала о карьере хитрой и ловкой телохранительницей перспективного торговца оружия с мечтой. Но её заставляют везти хлеб посреди бури в какой-то, извиняюсь, жопе мира, ибо у твоего невероятно крутого нанимателя оказывается слабость к хлебу и новоназначенным чиновникам. А ей приходиться маневрировать по узкой скользкой полосе, словно по лезвию, среди скал и обрывов, что ведут в морскую бездну Адриатики. Ещё и печка не работает и окно нормально не закрывается на этой старой колымаге, из-за чего она вся мокрая и захолодела. Да ещё и не заводиться она, отчего Чинацу передаёт мысленно ей благоговения починиться, а её создателям и бывшим пользователям — проклятия. — Похоже бензин закончился.       Выразил предположения Михаиль невозмутимым тоном. На что ему было отвечено возмущённым вскриком. — ДА ВОН ЖЕ ПОЛНЫЙ БАК! КАК ТАК?!       Михаиль постукал по приборной панели на топливомере, после чего стрелка с ¾ опустилась мгновенно до буквы «Е». Если бы Чинацу, как Михаиль, знала российский, то она бы нашла много слов на эту букву и отчётлива продекламировала бы их. А так это были достаточно скучные и обыденные маты. Даже без шотландских идиом, что она иногда выдаёт. Тобишь скукота. — Мы почти доехали до поселения, где живёт мой знакомый. Осталось до него дойти только… — Класс… Не хватало ещё умереть не от пули, а от простуды!

***

      Михаиль с Чинацу шли чуть меньше часу, но всё же дошли. Это была небольшая рыболовецкая деревушка, построенная в балке на Балканах ещё до того, как этот полуостров полил сиё именование. Тут была сельская идилия… Была бы, коль не буря, что заставила всех по домам прятаться. Только эти двое вот пришли к одному дому. Это был большой, трёхэтажный каменный дом, стоявший посреди участка с вечно открытой калиткой. Чинацу с Михаиль постучались. Спустя некоторое время им открыл дверь черноволосый мальчик, лет двенадцати от роду. — Tata! Tamo su ujak i tetka bili nepoznati! Dođi!       После чего он убежал куда-то вглубь дома, откуда был слышен обычный семейный галдёж на хорватском. Немолодого вида человек спустился к ним из тьмы второго этажа. Он сначала прищурился, а потом удивился. — Михаиль?! — Удивлённо и обеспокоенно начал тот. После чего встрепенулся и собрался. — Чего ты стоишь, как неродной! Заходи, как раз на ужин успел. — Я тебе тоже рад видеть, Радич. — Серьёзно и даже, можно сказать, холодно, произнёс Михаиль. После чего перешёл через порог дома и оставил мокрый плащ на вешалке рядом со входом.

***

      Атмосфера маленького дома была отменна. Запах дешёвого табака, нафталина и старого моторного масла, горящие вокруг газовые лампы, старые ковры, деревянные скрипящие полы, каменная печь, куча вещей на вешалках, потёртые зеркала, в одной части дома прохладно в другой жарко, горевшие дрова и вкусные блюда, множество мальчишеских и девчачьих голосов, стук старых тарелок и мисок, вкусный чай…       Ужин был хорошим. Даже слишком. Полны их желудки были всяким бродетом и даже Радич спустился в подвал и взял оттуда пршута здоровый кусок. От мучного Чинацу с Михаилем отказывались.       Также за столом были одиннадцать детей, из-за чего был тот громкий галдёж. Разных возрастов, но в основном от восьми до четырнадцати-пятнадцати лет. Старшему, Миклошу, только на этой неделе исполнилось двадцать три и, как самый старший, приказал мелюзге подняться на верх, чтобы взрослые поговорили о своём.       А взрослые скромно потягивали вино вместе с вяленым мясом и рассказывали всякие небылицы и вспоминали тихо тех, с кем бы им хотелось поделиться этим. Вот Радич поднял палец, а значит будет уже четвёртый, кого будут вспоминать. — А помятуешь за нашего Андро? Ну тот, который ещё за руль никогда трезвым не садился? — Ну помню. А что с ним? — Поднял воспоминания из глубин памяти Михаиль. Он ещё служил в одном отряде с ним. Хороший мехвод, но очень своенравным был. Терпеть его никто не мог ровно до того момента, как надо было выбраться с передряги. Тут-то все беспокоились о нём. — А он попал в аварию и его лишили прав! Теперь не садиться трезвым за велосипед. — Да он же был почти центнером жира и самомнения о себе. Где же он нашёл такой велосипед? — Не знаю, но новые права в ближайшие несколько лет так точно не найдёт!       Комната залилась смехом на хорватском. Ну, потому что разговаривающие в основном общались только на нём, пока Чинацу потягивала вино, резко занудилась и решила уйти тихо с вечера. Она оставила полупустой бокал добротной крови берегов Адриатики и ушла на верх, ни сказав ничего под треск дровишек в камине в зале, пока те двое смеялись.       После смеха была небольшая пауза. Были слышны скрипы, какая-то просьба на ломанном сербохорватском о комнате, после чего старший сын, Миклош, провёл девушку в свободную гостевую комнату, которую всегда оставляют для таких случаев. — А твой сын очень ответственный. — Взялся Михаиль, потягивая из бокала алую жидкость, после чего установил зрительный контакт со своим старым и бывшим товарищем. — Он может позаботиться о твоём хозяйстве. Да и остальные его слушаются… — Нет. — Ответил Радич, смотря прямо в глаза Михаиля. — Ты же знаешь, что я больше не возьмусь за ружьё.       Михаиль снова потянулся за вином, но вместо этого взял аккуратно нарезанный кусочек от вяленой плоти. — Ты мне нужен. Нужен всему миру. Если ты думаешь, что искупишь свою вину уследив за порождений… Ошибок своей… — Они не ошибки! Никто из кого я убивал не был ошибкой! — Крикнул Радич на Михаиля. При том даже не на хорватском, а на немецком, что подняло галдёж в доме. Потому что если глава дома говорит на немецком значило лишь то, что он крайне недоволен. Но он притих, хотя и оставался возбуждённым. — Я был в усташах с тобой и только это было ошибкой! И то, что ты собираешься делать — тоже ошибка! — То есть ты хочешь оставить своих детей в… Таком мире? В коим предложила моя бывшая нанимательница? Ты из ума не выжил? — Завёл пластинку Михаиль, смотря серьёзно в закипевшего, но уже остывающего Радича. — Ты хочешь, чтобы за твоими детьми постоянно следили? Знали их лучше, чем они сами? Приказывал им? Ты делал свои ужасные деяния во имя Господа. И ты хочешь, чтобы это ужасное порождение крови и боли десятки и сотен лично твоими руками замученных — ожило? — Зато мои дети будут жить в счастливом неведении. В комфорте и счастье… — То есть — ты хочешь их превратить в свинью, что мы едим? — Продолжил Михаиль, ещё раз взяв кусок мяса и медленно прожёвывая, говорит дальше. — Чтобы за ним следили и ухаживали и ело то, что даёт хозяин. Без возможности выйти наружу — лишь есть, размножаться и погибать в забое? — А ты хочешь превратить весь мир в…! — Хотел было парировать Радич, но запнулся, ибо сравнения не нашёл… — В свободный мир? В мир, где каждый может взять по возможностям? И нет какой-то непрямой руки Госп… — В дикий лес с голодными волками! Что готовы друг другу глотку перегрызть! — Слабые отсеются, сильные возьмут своё. Простой принцип. — Скажешь это моей приёмной дочке в глаза?       Повисла небольшая пауза. Михаиль немного было опешил, после чего вернулся в своё привычное состояние? — Какой дочки? Та, что за столом с нами сидела? — Нет. Той, что не может выйти из комнаты без сторонней помощи, ибо ей ногу взрывом мины в лесу…       Тут Радич остановился, выпил всё вино залпом и подошёл к серванту, откуда взял бутылку какой-то высокоградусной настойки непонятного мутного цвета и ей наполнил бокал трясущимися руками. И глотком половину осушил, после чего остался молчать, пока Михаиль не отводил взгляд от него. У Радича засвербели руки кинуть бокал в этого уставившего свои глазёнки черта. Да бокал жалко, думалось ему. — Вот она не нужна миру, ты думаешь? Этот прекрасный маленький ангел, который добрей и милее к миру нежели тот заслуживает? А кто нужен миру? Такие мясники, как мы с тобой? Что выжили и были сильны, но сила наша была лишь в ублюдстве и подлости! — Ты ещё скажи, что оружие зло и что оно убивает… — Чуть ли не засмеялся Михаиль. — Нет, брат, стареешь. Нет в тебе уже искры той жизни. Ты хотя бы вспомнишь — почему ты пошёл в армию? Вспомни, как ты рассказывал о своей деспотичной семье. Вспомни, как тебя били за каждое непослушание. Как ты вырвался вместе с хорватским ополчением и там почувствовал триумф истинной, свободной жизни. И как ты меня пощадил, ибо увидел тоже самое во мне… — Я… Я бы остался в семье. Я бы остался в семье, если бы вернулся в прошлое.       Тут все немного остановились. Даже само время и, если бы не маятниковые часы не стучали да камин свои искры не подкидывал наверх. Михаиль делал всё что угодно, чтобы не смотреть на разгорающееся пламя. Он боится огня, как чёрт святой воды. И всегда, когда он находится возле костра, в его подкорки сознания происходит брожжения недовольным подсознанием, что подкидывает образы всепожирающего пламени, которое заберёт всё с собой и поглотит весь мир. Подобно идеям Коко Хекматияр, против которых он воспротивился. Она есть пламя из потустороннего мира, что хочет после себя оставить выженную землю и нельзя… Нельзя, чтобы она смогла опалить мир своими идеями, своим господством.       Радич был первым, кто встретил Михаиля после ухода от Коко. Раненного и болезненного, вынесенного на берег Адриатики два года назад, Руевит представлял с собой действительно страшное, замученное зрелище, которое можно было видеть. Бывший усташ и, по совместительству, бывавший вынужденно сотрудничающий с его нанимательницей, ведь Коко заинтересовалась Балканами и хотела поддержать Хорватов в их «погоне» за присоединение Черногории. Но в итоге она поставила на Боснийцев и не прогадала. Всё же контакты в Пакистане и Иране дают знать. А Михаиль был проводником и куратором всей этой операцией несколько раз типа «уговаривал» Коко сделать скидку для этого движения. Что дало ему контакты по всей Хорватии. Что в итоге спасло его после того… Как его скинули с корабля Коко во время шторма.       Первым решился взять слово после тишины Михаиль. — Бессмертие? О нем Не знаем мы: безумием Адама Мы лишены плодов от древа жизни, Меж тем как мать вкусила слишком рано Плода от древа знанья — нашей смерти…       Радич несколько был ошеломлён и его лицо приобрело несколько глупое выражение. На нём можно было прочитать, что оно не понимает при чём тут поэзия. — Я к тому, что Коко верно говорит — мир катиться в бездну. И то, что ты поддерживаешь её решение… Я не против. Это всё… Решение, как никак… — Он немного запнулся и опустил голову в первые. — Но я боюсь. Я солдат и я привык боятся, но это какой-то глубинный… Первородный страх видеть столь могучего человека, который решил сравнятся с Господом Богом. Я понял, что я боюсь Бога. Я боюсь… Мне страшно. И только поэтому я ещё не опустил руки на пистолет, чтобы закончить эти мучения. — А ты сам не захочешь в процессе стать Богом? Внеземным существом. Без земли под ногами своей, да ходить неприкаянным средь мира духов. Зато свободным… — Я и так хожу мёртвым среди живых. Я утопленник на суше… — Так ты поэтому пришёл сюда?       Михаиль поднял голову и снова вгляделся в очи Радича. Уставшие и убитые. Отражённые его. И только свет жизни идёт за его глазами есть. Алый, как кровь. Алый, как море после шторма… — Я тебя понял, Радич… Спасибо, что приютил нас. Мы у тебя возьмём бензина и доедем до порта. — Ты на Кипр отправишься? — Да, есть такое. Надо проверить состояние… Проекта. А то мне кажется, что под меня уже начали копать…

***

      Утро позаследующего дня. Солнце понемногу восстаёт из воды, словно кипящий металлический шар из огненных гиен. На дорожном полотне расположилась починенная бухановозка прямо перед домом. Её починил подъехавший на велосипеде чуть пьяный, но всё же похудевший поджарый Андро, который сголосился помочь Михаилю. Михаиль не общался в основном с Радичем после этого, кроме мелких бытовых дилемм. Максимум Михаиль дров наломал ему до зимы. Ну и не только в фигуральном смысле. — Можете меня подбросить до Сплита, мистер Михаиль?       Обратился старший из воспитанников Радича, Миклош, который тёрся вокруг него весь прошлый день. Именно с ним и колол дрова, чинил генератор и готовил вчерашний ужин. Достаточно крепкого вида парень с небольшим количеством шрамов. Блондин, высокий, но бледный. Глаза синее моря на дню. Справлялся с хозяйством добре. — Почему на английском — первое… — Потому что я подписал на днях контракт с HCLI через пана Радича и теперь являюсь солдатом ЧВК. В Сплите регистрация и будет меня ждать корабль. — Это было… Второе.       Удивился было Михаиль. Так вот почему Радич так резко отреагировал на его заявления и тому подобное. Его приёмный, но всё же, сын хочет пойти от него в неизвестность. Парень подбитый на такое, видно. Что-то упоминал, что служил в приграничных, на медика и был одним из волонтёров в конфликте на Иберийском полуострове. Видимо захотелось ему то ли денег, то ли славы, то ли новых травм на сердце. — Ну ладно. Добро пожаловать на борт.