март
14 сентября 2022 г., 01:00
На длинной серой трассе я оказался случайно. Просто, поддавшись неожиданному порыву, попросил водителя почти пустого маршрутного автобуса остановиться прямо посреди трассы, не доезжая до конечной остановки. Пожилой водитель удивился, но выпустил меня.
Несмотря на календарный март, весь лес был покрыт серым, подтаявшим снегом, обновляющимся каждую ночь. Мои старые, тускло-красные кроссовки почти сразу же промокли, и я остался один на один с мокрыми ногами, в совершенно незнакомом месте, в тридцати километрах от ближайшего населённого пункта и без малейшей возможности поймать попутку.
Коря себя за излишнюю импульсивность, я побрёл вдоль трассы. Лес, тёмный, безликий и давящий, возвышался по левую сторону от меня, безлико и укоризненно наблюдая за нарушителем своего многолетнего спокойствия.
***
Я без понятия, где я. Лес кончился пол часа назад, а столбы с километражом — и того раньше. Теперь со всех сторон дорогу окружали сероватые снежные поля, а сама дорога из относительно целой, с затёртой, но видной дорожной разметкой превратилась в раздолбленную каменную тропинку. В глазах двоится, а замёрзшие ноги онемели и передвигаются с трудом. Небо занавесили сероватые, густые, как вата, облака, а температура упала на несколько градусов. С неба мне на лицо, на обочину и на ветви редких чёрных кустов стали падать снежинки. В белом тумане тонуло всё на расстоянии нескольких метров. Перед моим усталым взглядом всё слилось в одно сплошное серое полотно.***
Как я дошëл до города, я не помню. Кажется, мой мозг отключился от усталости. Воспоминание ровно, без рваных краëв, как-будто бы вырезали ножницами из ленты памяти, склеив концы прозрачным канцелярским скотчем. По огороженному полю стадиона маршировала ярко разодетая толпа. Люди пели что-то очень оживлённое, были одеты в пёстрые платки и юбки, громыхали железными браслетами и бубнами, кричали громко и радостно, размахивали рваными, огромными кусками ткани, расписанными чем-то неумело, но невероятно живо. Импровизированные флаги были привязаны к огромным палкам. Я сидел на состоящей из одного ряда, огромной деревянной трибуне и рассматривал цветные банки из-под газировки у себя под ногами. Этот парад сумасшествия невероятно раздражал, но уходить не хотелось. Завихрения цветастых тряпок, пышных женских юбок и драных мужских рукавов вкупе с громкими, непривычно задорными и живыми голосами оказывали на меня волшебно-гипнотическое действие. Неожиданное сотрясение скамьи подо мной заставило меня поднять голову. Рядом со мной на скамью плюхнулся длинный худой парень, который не мигая смотрел на меня. Я раздражённо отворачиваюсь от наглеца, вновь утыкаясь взглядом в собственные колени. Вновь, кажется, пошёл снег, потому что голым затылком я ощущаю холодные крупные снежинки, на пару мгновений задерживающиеся на охладившейся на морозе коже. Под скамьёй, там, куда не долетали свежие частички снега, образовалась грязная кашица — смесь старого снега, уличного мелкого мусора и грязи с ботинок. Внезапно ощутимое лёгкое касание в районе плеча заставило меня вздрогнуть и резко повернуться к вынужденному соседу. Я одариваю его тяжёлым взглядом. Парень просто и спокойно смотрит на меня. Я смотрю в ответ. У него кудрявые каштановые волосы, спадающие на бледный лоб из-под нелепой вязаной шапки зелёного цвета. Лицо бледное и до крайности умиротворённое, взгляд тёмных глаз из-под полуприкрытых век будто проходит сквозь меня. На моё плечо опущена тонкая бледная рука с покрасневшими от холода длинными пальцами, рука была упакована в белые стерильные бинты до середины ладони, край бинта терялся под рукавом серой куртки. Я аккуратно стряхнул конечность со своего плеча. — Чего тебе? Тонкие губы молодого человека растягиваются в полуулыбке, настолько мерзостного вида, что меня внутренне перекосило. Сразу испытываю непреодолимое желание встать и уйти, подальше от этого странного человека, но я перетерпел. Парень чуть стыдливо, как мне показалось, опустил взгляд и с видимым, странной природы усилием притягивает сброшенную мной конечность на уровень глаз, затем поднимает ладонь и указывает на что-то перед собой указательным пальцем. На его кончик тут же падает крупная снежинка и тает, большой каплей срываясь вниз. За всё время странной пантомимы я переживал ужасный внутренний дискомфорт, от которого прошибло неприятной дрожью всё тело. Этот человек был мне откровенно мерзок. — Смотри. Проследив, куда он показывает, я вижу странное зрелище: сборище разодетых цыган, как я уже окрестил их про себя, образовали два круга, первый, наибольший, состоял из одних мужчин. Они, взявшись за руки, быстро бежали вокруг меньшего кружка, состоящего из одних женщин. Они не держались за руки, но образовывали своими руками какое-то подобие колеса. В свободных руках они держали непонятно откуда взявшиеся зажжённые факелы, двигались они в противоположную сторону от той, в какую двигался внешний круг. Весёлые выкрики, всполохи ярких юбок, огня и движения тел оказывали эффект магический, завораживающий настолько, что я забываю о неприятном парне и внимательно слежу за кругом. Сама нереалистичность ситуации подкинула мне мысль о том, что я всё в том же поле рядом с лесом, бреду по трассе и почти заснул от холода и ловлю предсмертные галлюцинации. Или уже упал за обочину, потерял сознание и теперь меня заносит снегом начавшийся снегопад. Теперь меня найдут мёртвого на обочине в конце месяца, когда потеплеет и всё растает, найдут меня редкие в наших краях дальнобойщики, закинут в кузов и отвезут на опознание, или не отвезут, оставят там же, где и нашли, стараясь как можно быстрее забыть об увиденном. И всего это не существует, ни странного парня с изрезанными запястьями, ни группы странных людей в красивых одеждах, ни стадиона с однорядной трибуной, ни горящих факелов, ни каши под подошвами ботинок… Мысли уносились всё дальше от стадиона, круговерть ярких красок перед глазами кружила голову, становилось тошно, жутко хотелось спать, но я не мог оторваться от развернувшегося перед взором фаер-шоу. Глаза закрывались от чего-то, в нос прокрался едкий дым от факелов. Становилось совсем хреново. Меня ощутимо трясут за плечо. Странный парень в зелёной шапке с интересом заглядывает мне в глаза, чуть наклонив голову на бок. Слава Богу больше не улыбается. — Что ты тут делаешь? — интересуется он, не отводя взгляда. Голос у него удивительно приятный, глубокий и мягкий. Я откашливаюсь, неловко отводя взгляд в сторону. Нет, не сон, кажется. Лезу в карман в поисках сигарет. Пачка оказывается пустой. Сминаю и выбрасываю. — Тебе какое дело? — Никакое, в принципе. Меня Осаму зовут. — Я не спрашивал, как тебя зовут, — равнодушно, с примесью раздражения откликаюсь, круче кутаясь в пальто и пропихивая ладони вглубь рукавов. На моей макушке образовалась шапка из снега, несмотря на то, что я не высовывался из-под навеса. Осаму, в ответ на мои слова, только пожимает плечами. Я извлекаю из глубин кармана зажигалку, начинаю беспорядочно щёлкать колёсиком. Чирк, чирк, чирк. — Не хочешь сообщить своё? — парень старается опять заглянуть мне в глаза, неприятно сокращая дистанцию. Я пожимаю плечами. — Чуя. — Смешное имя. — Может быть, — лениво наблюдаю за ним, продолжаю не глядя щёлкать зажигалкой. Огонёк то появляется, то пропадает, тоненько дрожит на каждое движение воздуха — я вижу его метания на периферии, не отвлекаясь от созерцания нового знакомого. Я задерживаю огонь движением пальцев и закрываю ладонью от ветра. Осаму заворожённо глядит на огонёк, оставив свои попытки заглянуть мне в глаза. В его радужке отражаются оранжевые всполохи маленького пламени на конце крупной бензиновой зажигалки в моих пальцах. Цыгане давно исчезли с поля, от них остались только вмятины на тонком слое снега, в тех или иных местах вмятины доходили до покрытия стадиона, которое чёрными пятнами расходились по территории, где недавно они исполняли свои мистические танцы; да остатки горелой древесины от факелов. Тишина накрыла всё, как густое облако, тихо шёл снег с плотно затянутого кучевыми облаками неба. Многоэтажки, окружающие стадион, темнели грозными скелетами, из некоторых окон сочился глубокий, тёмно-оранжевый свет, подсвечивающий снежинки. Стояла приятная полутьма, позволяющая разглядывать всё вокруг, но скрадывающая детали, и чем дальше, тем сложнее было что-либо рассмотреть. Маленький огонёк освещал кончик осамовского носа и изгиб губ, отражался в металлической балке, удерживающей навес, множилась и искрилась в ребристых гранях самого пластикового навеса. — Ты красивый, — парень вновь улыбнулся своей отвратительной улыбкой. Его лицо, подсвеченное пламенем в моих руках искривляется ещё более причудливо. В карих глазах пляшут черти. — Ты зато нет, — не удержавшись, усмехаюсь я, чуть закашлявшись. Мой голос хриплый от переохлаждения, я гашу зажигалку и прячу нагретые огнём руки в карманы, поднимаясь со скамьи. Осаму тихо смеётся, поднимаясь следом.***
Сквозь стекло балкона на кухню робко прокрадывается мягкий свет. Небо безоблачное, серо-голубое, а у горизонта розовое. Рассвет разгорается. Осаму сидит на диване, прижимая к себе колени. Я стою, высунувшись за окно, и курю. На столе стоят две пустые чашки. — Напомни, почему ты здесь? — бросаю я через плечо, с усмешкой наблюдая за птицами, устроившихся на проводах между соседними домами. Они смешные. И живые. — Ты позвал, — равнодушный голос глухо донёсся до меня, минуя полуприкрытую балконную дверь. Холод сковывает запястья, пальцы замёрзли до костей, а на душе странное, спокойное счастье, чужеродно ощущающееся внутри грудной клетки. Я удивлённо касаюсь места напротив грудины. Как странно. На ответ Осаму я рассеяно киваю сам себе. — Сам позвал, значит… Сигарета догорела до фильтра после очередной затяжки. Табачный душок гуляет по балкону, протискивался на кухню и заставляет Осаму глухо и невнятно выматериться. Я сдавливаю бычок и выбрасываю на улицу, захлопывая за собой окно, и возвращаюсь на кухню. Осаму сидит, положив расслабленные руки на стол ладонями вверх и рассеянно рассматривает свои запястья. В тёмных глазах читается вопрос: «А это мои руки? Разве? Почему это мои руки?..» Я приваливаюсь плечом к косяку балконной двери. Сигаретный дым смешивается с холодным воздухом с улицы и разлетается по углам. Я смотрю на парня на моей кухне. Полупрозрачный, будто призрачный Осаму почти сливается со стеной цветом кожи. Синяки под глазами и тонкая, почти незаметная россыпь веснушек на носу резко контрастирует с тёмными волосами и безжизненным стеклом глаз. Худая шея плотно замотана бинтами, а на руках бинтов уже нет. Тёмное множество порезов по всей площади рук привлекает внимание. Я лениво скольжу по ним взглядом. Осаму чувствует этот взгляд и поднимает на меня глаза. Долго и пристально смотрит в мои собственные. Я растягиваю губы в глумливой полуулыбке и насмешливо вскидываю бровь. — Привлекаешь внимание или больной? — насмешка в моих словах неприкрытая. Осаму не пытается мне улыбаться мне в ответ, да и слава Богу. — Безумен, — через какое-то время, медленно проговаривает он, залипая остекленевшим взглядом куда-то над моим ухом, — Скорее безумен… — Чудно, — я улыбаюсь ещё шире и чуть склоняюсь в шутливом поклоне, — На учёте состоишь? Стоит опасаться того, что ты вскроешься прямо в моей квартире? Осаму смотрит раздражённо и зло, исподлобья. Убирает руки под стол. — Теперь можешь. — Очень мило, что ты решил меня об этом предупредить. — Пожалуйста, обращайся. — Разумеется. Мы молчим. Я лезу в шкаф за банкой растворимого кофе, щёлкаю кнопкой чайника. Кухня заполняется свистом. — Я не состою на учёте, — вкрадчиво говорит Осаму мне в спину. Я отвечаю ему неопределённым движением плеча. Эта информация была мне, в принципе, безразлична. — Сам зашивался что-ли? — без особого интереса интересуюсь я, просто чтобы не дать вяло текущему разговору совсем затухнуть. Чайник выключился, и я размешал в кипятке ложку кофейных гранул, разворачиваясь лицом к Осаму и приваливаюсь бедром к столешнице. — Почти, — звучит уклончивый ответ. Я не расспрашиваю дальше. Неожиданно Осаму зашевелился, на его лице появилось вялое воодушевление. — Мерзотное время, не правда ли? — спрашивает он меня и ускальзывает за балконную дверь, высовываясь в окно. Я лениво провожаю его взглядом, отхлёбывая из кружки и непроизвольно морщась. Преотвратное пойло. Сгребаю со стола чашки и ставлю в раковину. — Почему? — интересуюсь я у осамовских торчащих лопаток. Осаму всем корпусом перевалился через оконный проëм. Задирается рубашка, открывая вид на белоснежную кожу поясницы с тëмным росчерком кривого шрама. Ответ слышится откуда-то снизу, глухо и нечëтко. — Сейчас будто всë умерло. Я просовываюсь за ним следом на балкон и забираюсь на подоконник с ногами. Осаму лежит на краю животом и его руки свисают вниз расслабленными веточками, покачивающимися от каждого движения воздуха. Я хмурюсь, глядя на его затылок. — Разве это мерзко? — И да, и нет, — Осаму поднимает голову и смотрит вперëд, долго и неотрывно. Потом подтягивает одну руку к лицу и с усталой силой трëт глаза. Вся жизнь моментом как будто ушла из него. Тëмная радужка, отражая светлое небо, стала почти белой и осамовские глаза сделались похожими на глаза слепого. Мëртвые и спокойные. От вида его глаз и странного ответа я раздражаюсь и отворачиваюсь к противоположному окну. Внизу макушками дрожали на слабом ветру молодые деревца, состоящие из одних тëмных веток. Деревья побольше скалились на меня изломами чëрных ветвей и мелко дрожали когтистыми тонкими веточками, изображая бесшумную укоризну. Странные слова Осаму про мëртвых разодрали что-то внутри, что-то, из-за чего внезапно захотелось внутренне съежиться. Настолько редко я видел здесь людей, что сам про себя называл город призраком, и мартовская хандра, укутывающая всë плотным одеялом, отдалась во внутренностях. Тоненький слой снега на прошлогодней листве и асфальте потихоньку превращался в лужи и сырость. Уличный холод забирается под кофту, атакует рëбра и морозит плечи. Осаму не шевелится почти, положив голову на сложенные руки и смотря вниз. — А что по твоему не мерзость? — неожиданно для себя спрашиваю я у него, обнимая себя руками и балансируя на подоконнике. — Всë на свете мерзость. И всë мне нравится, — лениво откликивается Осаму, — Просто что-то — мерзость особенная. — Философ хренов, — усмехаюсь я. Осаму смотрит на меня, долго и без всякого выражения. Я смотрю в ответ, искривив рот в ухмылке. — И я тоже? — Что? — Для тебя мерзость? Осаму неопределëнно дëргает плечом. Мне странно весело, какой-то жутковатой и безумной радостью. Осаму молчит долго и глухо. — А что для тебя мерзость? — неожиданно спрашивает он. Я на мгновение теряюсь. — Не знаю. В зависимости от настроения. — А что твоё настроение говорит сейчас? Я с минуту раздумываю над ответом, глядя за окно. Птицы с проводов с криком срываются со своих мест и улетают. Я решаю не врать. — Твоя улыбка. Самое мерзкое что я видел, — говорю я и поворачиваюсь обратно к Осаму. Тот медленно кивает чему-то своему. — Интересно, — тянет он. И улыбается, широко и зубасто.
