Всего лишь колечко

Ветер подымает пыльное облако, взметает вниз по склону и заносит в спину, заставляя спускаться с дюны быстрее и зло отряхивать песок с балахона. Позади неохотно ползёт покрытая грязью ящерица — ещё совсем маленькая, танов пять по весу — и едва тащит на спине звенящий ящик, а на ящике — мешок, набитый пожитками. Ильм тянет варана за поводья с усилием, отвлекается на ленивый рёв, теряет равновесие — и тут скользит, проваливается в зыбь лапой, чуть поведя от испуга ухом, и размахивает поднятый столб пыли. Как только песок оседает, девушка стопорится, тянет лапу из зыби и буднично оглядывает открывшуюся взору долину. Здесь песок не рыжий, жёлтый, и через него часто проступает трава, а значит, бедуинка выбрала правильный курс. Пески медленно утягивают вниз, точно вязкое тесто, и мешают двигаться дальше. Каждый тушканчик с младенчества знает, что в ловушке следует остановиться и подумать, а Ильм думать нечего: поводья верного скакуна в лапах. Дай волю Мхет-покровитель*, тупая животина додумается подойти на безопасное расстояние и помочь хозяйке. — Детка, Детка, — тушканчик подзывает варана, посвистывает, а тот в ответ фыркает и приподнимает голову, чтобы припечь затылок июньским солнцем. — Ну не важничай, иди сюда. Детка игнорирует вопли, прикрывает глаза и высовывает раздвоенный язык на всю длину. — Вытащишь меня — разрешу сожрать во-он того рябка. Ильм щурится и тычет пальцем в сторону кормовых угодий в низине. Тушканка с самого начала планировала торговаться с местными погонщиками, но столь неловкий казус так и подталкивает девушку на ещё одну лишнюю сделку. А ящерице хоть бы хны: воротит нос и обращает чешуйчатую морду в сторону — набивает цену. Ильм одёргивается, сползая ещё ниже и свешиваясь на поводе: теперь она в песке по колено, и, кажется, к вечернему часу в долину не поспеет. Тушканка две недели кочевала по Поррею ради нового дрофиного пёрышка из-под крыла, чтобы прицепить его на копьё, так как прежнее поредело. Но хотелось бы всё-таки коршуновое. Ястребов нечасто встречают, а если пересекаются, то не успевают рассказать о чудо-птице, потому части тела хищников редко попадают на рынок. Ближе к северу перья и всякие заграничные вещицы в обиходе, а в крупных городах подавно. Вдобавок можно сплавить нажитые безделушки из золота, костей жулана и костей тех, кого съел жулан. Но до города надо пересечь пастбище и не одну версту вдоль протоки, и Детка, как ведомо, не торопится, во всю наслаждаясь летним зноем. — Бесполезная скотинка, — Ильм, устав от ожидания в полчаса, откупоривает бурдюк и присасывается, отглатывая разогретое на жаре пиво. — Истину вещал Нихр-Салла**, зря кормлю. Какой бы скверный характер ни был у молодой самки варана, и как бы она косо ни поглядывала на меховую шкурку тушканчика в желании оторвать вместе с жилами, Детка покорно оттаскивает Ильм на устойчивый песок и показывает длинный язык, будто дразнится. Бедуинка, опять накренившись, проливает часть алкоголя на землю, отпускает ремни и кашляет, давясь убойной смесью пыли и спирта и мысленно наводя на тупое пресмыкающееся порчу. Только что по воле тупого чешуйчатого угробилось добротное асвийское пиво, за которое Ильм отдала приглянувшийся ей медный гребешок (стащенный аж у жены среднего сына Тамалийского хана!), и так просто прощать нахалку не собирается. От Детки слишком много хлопот: от караванов на версту по боязни отгоняют, в города не пускают даже на привязи, а сколько ящерица поголовья рябок и куропаток пожрала — не счесть. Подходя к аулам, Ильм подстригает когти и перевязывает пасть варана жгутом: на случай, если любимый питомец позарится на чужое имущество или на его хозяев. Но есть и плюсы в содержании неизменно растущей громилы. Так, например, путешествовать можно по светлому, и никакие хищники и ночные морозы не будут страшны. А если случается непоправимое, и Детка, пусть и редкостно, заглатывает развесившего свои огромные уши тушканчика, Ильм без зазрения совести мародёрствует и пополняет коллекцию новыми серьгами. Почему нет? Всё равно никто уже не против. Ильм привстаёт, очищает тунику и, откинув кисточку хвоста, даёт варану затрещину, по-девичьи слабо, — а ящерица в ответ фыркает и бузит, разевает на вид беззубый рот. Бедуинка похлопывает ящерицу по спине, бурчит под нос непристойности и ловко запрыгивает на седло, поддев ногой скрипнувшее песком стремя. Путница уже преодолела склон, потому может вернуться на законное место на хребте скакуна, что Детка не очень жалует. Она брыкается, но не позволяет себе даже рявкнуть против тушкана, а Ильм перестаёт прирекать недобрым словом в сторону рептилии и протирает флягу от пыли. Пусть пески больше не страшны, а расстояние до города стремительно сокращается, пиво всё равно жалко — единственное, что спасало от скуки.

***

Ильм любит города. Не за величественные стены крепостей, не за пестрящие красками арафатки, что подчёркивают блеск серёжек, и не за щекочущие нос терпкие ноты пряностей. За что стоит ценить города, так это за то, что для всякого товара найдётся свой заинтересованный в нём купец. В Мар-Алиме путница наведывалась около полугода назад, и поселение оставило только приятные впечатления. Прохладные ветра, полноводные реки, спускающиеся к далёкой Ваэлии, и сотни заинтересованных в цацках девиц и юношей. В аулах стольких единомышленников Ильм не встречала. Каждый поголовно в заботах об урожае, о рябках и прочей живности, о подрастающих детях, и некогда им думать о пришедшем по вкусу гвоздике с сапфировым глазком. Взращенные духом стремления к знаниям горожане и свободолюбивые торговцы будто бы роднее чуждых землепашцев, и, как приятное дополнение, всегда готовы платить. Ильм — деревенщина, но деньги и волю жалует побольше лишнего соргового зернышка. — Э-эй, Детка, не ворчи. То до следующего привала буду кормить одной полынью. Ильм поглаживает Детку по могучей морщинистой шее, отстёгивает катлур и покрепче затягивает челюсть жгутом. Немолодой тушканчик, владелец постоялого двора, скрещивает лапы на груди, перебирает в пальцах ключи и глядит с опаской и вполне причинной тревогой. Он превосходно запомнил морду Ильм после случая, когда варан — на тот момент в половину меньше своего нынешнего размера — одним зевком разорвал сдерживающие оковы и разинул рот на одного из работников, до смерти напугав. Ильм тогда свою питомицу перед местным гарнизоном оправдывала тем, что если бы Детку не тронули, то она и мухи бы не обидела, что, конечно, враки. Хозяин дома вновь заявившейся кочевнице верит неохотно, а она пожимает плечами, невзначай позванивает связкой серёг в мешочке, и морщины на лбу тушкана разглаживаются. Как же горожане легко продаются. Ильм заселяется на неделю и, проследовав в комнату с низким потолком, впервые за несколько недель снимает забитый чем угодно — от песка до шерстинок — балахон, прилегает одним ухом к подушке, а вторым вслушивается в гомон за окном. Путница слишком много ночей проводила под навесом шатра и совсем отвыкла от устойчивой и плотной крыши над головой, давящей сверху почти вплотную. Перед сном Ильм размышляет. О том, как будет зарабатывать на хлеб, где лучше поставить торговую лавку, какие украшения и безделицы лучше предложить. Что важнее — уже три дня не может простить Детке пролитое пиво из Асвия, будь проклят весь её варановый род. А потом мысли сменяются на совсем иные, беспокойные и, впрочем, даже более родные. Ночь прохладная и несвычно шумная. Ильм ворочается, свешивает длинный хвост с матраца, вглядывается в чуждую темноту, но никак не может прикрыть глаза хоть на минутку. Достаёт из-под туники спрятанный от лишних глаз мешочек с побрякушками, высыпает их на маленькую ладонь, перебирает и вынимает из кучи непримечательную серьгу: таких серёжек есть у каждой молодой тушканочки, что недавно помолвилась с возлюбленным. Ильм разглядывает золотое кольцо со свисающими подвесками, на концах которых поблескивают камешки-сердолики, с трепетом и внимательностью; вертит, подрагивает, пересчитывает количество подвесок — всего пять, как обычно. Эту прикрасу девушка уже который год не носит, и её окатывает мысль завтра же продать, как выдастся возможность. Почему нет? Всего лишь колечко. Бедуинке нравится разглядывать убранства городских жителей, особенно из высоких сословий. Однажды удалось повстречаться с женой кагана, первой красавицей Поррея, с настолько большими ушами, что те гнулись под тяжестью драгоценных гвоздиков и колец, перетянутых золотыми цепочками. Сама Ильм носит всего четыре серёжки, одну из которых подарил братец Нихр — о, любимый братец Нихр, — и иногда украдкой примеряет другие, но тут же вынимает, припомнив, что они ей не принадлежат, а статус торговки слишком низок для новых проколов. Да какие там проколы? Таскает рандлеты металлов, торгуется, и никому в пустыне не нужна. Забота одна — лишь бы выручки хватило, чтобы покрыть расходы на Детку и продолжить путь дальше, на север, где, как Ильм думает, её ждёт настоящая жизнь.

***

Мар-Алиме встречает с распростёртыми объятиями. Торговцев здесь жалуют, особенно перекупщиков с Ваэлии, завозящих всякие диковинные вещицы вроде солевых кристаллов из хорьковых шахт, разнообразного сорта вина или изумрудов. Но и южных караванщиков вниманием не обделяют. Когда Ильм посетила этот прелестный городок в прошлый раз, осталась более чем довольна, и, помимо нового седла для ящерицы, смогла выцепить пару безделушек у местного менялы. Сейчас Ильм торгует здесь так же удачно, но гораздо умелее, чем то было семь месяцев назад: знает, что чем раньше проснётся, тем выше шанс занять на улице местечко получше, потому вскакивает с первыми рассветными лучами и идёт в центр, одолжив повозку. Гарнизон у ворот Мар-Алиме после инцидента вести огромную ящерицу в город категорически запретил, а груз переносить надо. «Драконья мать» и не унывает, привыкла к ограничениям. Протирает ящик от слоя желто-бурой пыли, затягивает покрепче полосатый кушак и развешивает бусы на крюках. Появляются другие торговцы и первые зеваки, а как солнечные лучи крепчают, наведываются посетители, которым та или иная брошка будет по карману. И те, кого цацки вовсе не привлекают. К повозке с торца почти незаметно подходит незнакомый тушканчик без куска левого уха, подпирает кривым позвоночником циновку и всем своим видом показывает, что он — южанин, и серьги его не интересуют. Ильм косится, беседует с покупателями, опирается о прилавок одной лапой и другой приглаживает длинные белые усы. Этот, безухий, на удивление похож на её жениха, да у любимого Яваш, названного в честь своего бога-покровителя, осанка гордая, серёжки серебряные, а хвост — куцый. Незнакомец ждёт, пока торговка снимет с крючка цепочку с опалом, а затем неуклюже облокачивается на батмар и заносит ногу за ногу, взметнув дорожную пыль хвостом. — Эй, девица, отменная погодка, не так ли? — у тушканчика голос хриплый, визгливый и по-юношески надменный. — Одна барыжишь? — Просто распрекрасная, — Ильм отвечает на первый вопрос, и, отсчитав причитающиеся за подвеску монеты, даёт ответ на второй. — Одна, как ведомо. Нужно что-то? Серьги золотые и серебряные, кольца, гребни, наконечники для ассегая и сорокопутовое перо — всё в наличии. Раритет, не пожалеешь. Тушканчик мнётся, рассматривает покрытый царапинами коготок, и, чуть склонившись, понижает противный на слух голос: — Есть дельное предложение. Ильм ссыпает иллеи*** со стола в мешок, завязывает бечёвку и поводит ухом, бегло осматривая дельца с головы до ног. — Наша братия прослышала, что ты на север направляешься, — тушкан красноречиво указывает за свою сутулую спину. — И нам бы не помешал кто-то, кто сможет… подсобить. — Я не наёмница, — бедуинка откидывает балахон за плечо и, положив мешочек с деньгами в ящик, с грохотом захлопывает крышку. — Сопровождать караваны не намереваюсь. Собеседник меняется в морде и думает предложить другой вариант, но Ильм тут же перебивает: — И варана, избави Мхет, не продам. Хоть убейте. Тушканчик поджимает обветренные губы, хмурится, принимает закрытую позу и с нарочитым интересом осматривает колечко из киновари на столе. Такие кольца редкие, и их почти не носят после случая, когда старший сын кагана, бывший большим охотником на красные матовые вещицы вроде яшмы, упал замертво на собственной свадьбе — и с тех пор в свадебных серёжках носят сердолики как знак скорби и светлой любви. Каждый тушканчик знает эту легенду, а у Ильм она одна из любимых. Ильм, разглядев ложную заинтересованность, подцепляет кольцо между когтями и вкладывает в лапы, безмолвно выражая нежелание продолжать мутное дельце. Ядовитая киноварь, так подходящая по цвету к шемагу, незнакомцу к лицу.

***

Ильм умеет набить цену себе и своему товару. Знает историю каждой пряжки для худа, попавшей в её лапы, а если не знает — бессовестно приукрашает действительность. Золотые обручи хана Ыхсы Третьего, по чьему указу провели канал от течения Иерии через весь северо-запад, в то время как река уходила по склону ровно к северу, ценятся гораздо выше, чем серьги убитой разбойниками старой бедуинки. Украшения не умирают, в отличие от существ, и могут рассказать судьбу своих владельцев сквозь многие века и толщи песков — за это их и любят коллекционеры. Иногда Ильм разворашивает заброшенные могилы и захоронения в надежде найти бесхозную редкость, которая понадобится ещё живому проходимцу, а перед этим молится за душу упокоенного и жжёт ладан. Так спокойнее забирать то, что ей не принадлежит, и рассказывать легенды, придуманные сходу. Лишь бы продать за круглую сумму наивному юнцу, привлекшемуся на металлический блеск и красивую ложь. А у каких-то украшений история пресная и до кома в глотке унылая. Торговка уже несколько дней пытается избавиться от той самой серёжки с подвесками, но, что странно, желающих приобрести всё нет и нет. Тушканчики по обычаю вступают в брак с апреля по август, и Ильм надеялась на высокий спрос, да не везёт на женитьбы в этом сезоне, и в расход идут простые колечки и неочищенные от яда клыки кобры — многие знают, что такими вещами шаманы балуются. Только на четвёртый день торговли заявляется девушка лет четырнадцати на вид со своей матерью и долго обдумывает над покупкой, всматривается, а после робко указывает когтем на свадебную серьгу Ильм. Странница на миг радуется, что смогла сплавить товар, а затем тушуется, пока разглядывает счастливую мордочку молодой невесты. Носить чужие свадебные серьги примета плохая, но ничего же не случится, если у прежней владелицы и свадьбы никакой не было? Расставшись с тяготящей ношей в виде ушной прикрасы, Ильм вздыхает с облегчением. Выйти замуж ещё успеет, а получить за позолоту причитающиеся иллеи надо сейчас. Вновь отсчитывает монеты, связывает нить на освободившемся от серёг мешочке и закрывает сундук, а как поднимает глаза, видит: тот самый незнакомец смахивает украшения с батмара и с лязгом ставит на прилавок сумку, для уверенности расправляя косые плечи и расчёсывая ус. Даже так тушканчик выглядит помятым: левая скула слегка припухла, а на указательном пальце поблёскивает гранённая киноварь, сливающаяся с красными от ударов костяшками. — Снова ты? — Ильм брезгует беседовать с нежданным гостем, но заглядывается на рассыпавшиеся по столу деньги. — Или покупай что-то, или проваливай. — Я пришёл договориться, Ильм-Карра, — собеседник пытается взять добрым тоном и всë старается выпрямить перекошенные плечи, чтобы казаться на голову выше Ильм. — В прошлый раз ты не дослушала, а ведь предложение добротное. Ильм отворачивается и морщит нос, якобы не желая слушать, но её выдают навострившиеся уши и блеск в глазах при виде пары лишних монет. — Год назад на нас напали иноземцы, — продолжает тушканчик. — Ходить теперь опасно. Каравану требуется сопровождающий вроде тебя. Не буду таить, из-за ящера. Торговка самодостаточная, и разного рода махинации на неё не особо действуют. Что опасного может ждать на севере одинокую тушканку, когда это что-то в любой момент может проглотить прожорливый грузовой варан? Отдавать свою Детку мамочка-Ильм не желает ни за какие кровные, притом, что одни от чешуйчатой морды убытки. Да и по слухам соседи не такие уж и страшные — особенно когда их тушки под собственным весом насаживаются на острые концы кольев. — Почему бы не нанять проводников? С деньжатами, я смотрю, у вас полный порядок, — Ильм на секунду засматривается в конец улицы, где девочка продаёт шелковицу, но возвращается к навязчивому тушканчику. Он приспустил арафатку и стал казаться ещё более похожим на Яваш, будто двойник-самозванец. За это его хочется ударить. Делец чешет подбородок и, чуть склонившись до расстояния в дюйм от мордочки торговки, отвечает так зазывно, как позволяет его голос: — Баши прошлой зимой с алимским проводником повздорил, пусть упокоена будет душа его. Таких ящериц, как твоя, всякий боится, и наши северные недруги тоже. А ты не боишься. Ну не чудо ли? Можешь безопасно провести караван к границам. Ильм лестно слышать байки о своей храбрости, но просьба сопровождать торговцев после всех лет, когда они напротив отгоняли владелицу варана, звучит очень странно и неубедительно. — Само собой, за плату. Ильм смотрит на мешок, на тушканчика — на вид ещё совсем молодого, несильно старше еë самой — и на нераспроданные украшения и, сняв моток бус, вздыхает: — Веди к своему баши.

***

Девушка, обратив внимание на обитателей лагеря, большинство из которых до забавности низкие (скорее всего емуранчики) и греющихся на солнце ящеров на привязи неподалёку, рывком откидывает лёгкую ткань шатра и отчётливо проговаривает каждый слог: — Здесь проживает Алим-Салла? Тушканчик неюного вида щурится, делает затяжку из медвахи и выдыхает в сторону гостьи едкий сладкий дым. Торговец располагается на кушетке и жестом приглашает Ильм пройти дальше в палатку, а та застывает на пороге в ожидании ответа и тянет край шейлы. — И тебе доброго здравия, благослови твою душу Рроа, — Ильм подмечает, что собеседник, чья морда шепагой не прикрыта, годится ей в отцы, но не совсем чтобы стар — так, лет за сорок. — Раз мы знаем имена друг друга, стоило бы перейти сразу к делу, чего тянуть. Набха должен был поведать тебе, Ильм-Карра, — Алим показательно обводит курительной трубкой за спиной торговки, где переминается с ноги на ногу теперь уже знакомый ей тушканчик, –… что наш скромный караван держит курс вдоль Иерии на север. Странница переступает порог, краем глаза примечая морды других тушканчиков возле палатки, пока те отсчитывают иллеи и вычищают бурдюки и сумки от налипшего песка. Атмосфера далеко не уютная. Ильм невольно трогает кинжал, который без дела свисает на перевязи через плечо, и случайно задевает локтем Набху. Тот молчит, хмурится и расправляет плечи, стараясь произвести хорошее впечатление добросовестного работника на начальника каравана. Ильм мельком поглядывает на торгаша позади и догадывается, что этот — всего лишь мальчик на побегушках. Её упертость в первый день прибытия в Мар-Алиме стоила Набхе пары лишних синяков под глазом и разбитых фаланг. Ничего страшного. Мужчину шрамами не испортишь, а такого уродца тем более. — Значит, нам по пути. — Верно, — Алим улыбается, наблюдая, как собеседница неспешно присаживается на тахту напротив и укладывает хвост на колени. — Поэтому у нас есть весьма выгодное для нас обоих предложение. Бедуинка, пусть и ещё очень молода, сама далеко не красавица. Как известно, признак красоты тушканчика — его уши, и чем больше они будут, тем лучше. В Ильм нет ничего особенного. Уши как уши, обычные, ровно как у любой другой встреченной на тракте девушки, слышат хорошо и тепло держат. Благодаря им Ильм может превосходно расслышать, как за тканевой стеной шатра началась возня. Не только Набхе, что прихрамывает у входа, интересно узнать, как протекают переговоры. — И в чём же оно заключается? — О, Ильм-Карра, всё очень просто, — баши смеётся и закидывает ногу на ногу, покачивая медвахой. — Ты вместе с нами отправляешься в Дуэй, что невдалеке от низовья, получаешь причитающееся за сохранность каждого нашего товара, а затем мы расходимся с миром. — Глупцы! — Ильм едва не вскакивает с кушетки. — Мой варан порвёт любого, кто подойдёт на лишний дюйм ближе. — В том и суть, — Алим откидывает хвост и втягивает доху. — С севера и северо-востока нередко наведываются чужаки. Кое-каких мы не трогаем: меняем специи на их валюту, а потом переплавляем. Но не суть. Поррейцы для крыс и фреток слишком лёгкая добыча. Враждебных надобно хотя бы припугнуть, чтобы впредь не совершали набеги. — А что взамен риска быть самим заживо проглоченным? — Пятая выручки в Дуэе. Ильм трогает коготком серёжку на левом ухе — ту, что была подарена старшим кровным братом — и думает над договором. Неужели эти торговцы настолько безумны или тупы, а может и всё вместе, что согласятся пересекать ещё двести вёрст бок о бок с беспрерывно растущей хищной рептилией и ещё платить за это? Дело определённо не чистое, но у Ильм с такого предложения ничего не убудет — в отличие от неë, они маршруты знают. В дороге встретится с караванщиками снова, а если что пойдёт не так — скормит их Детке, добро присвоит себе. Какая разница? Совесть её уже давно отсохла на жаре. — Треть. Набха подглядывает в щель одним глазком, а как слышит, что Ильм торгуется, тут же шмыгает за угол. Тушканка задирает ногу на тахту, с интересом оглядывает недешёвый интерьер палатки в полутьме. Значит, купцы вполне себе могут оплатить наём недоверчивой южанки и уход самого привередливого и прожорливого во всей пустыне скакуна. Может, оно и к лучшему, что Ильм остаток пути проведёт не в одиночку. — Четверть. — Раз такова воля Мхета, по рукам, — Ильм так легко соглашается и тянет лапу для закрепления сделки, а Алим усмехается, щурит итак узкие глаза и выдыхает дым, даже не думая откладывать медваху. Такого, как он, крысы назвали бы скрыгой.