Всего лишь колечко

— Эй, Ильм-Карра, а как ты себе такую скотину натаскала? Голос у Набхи неизменно противный, будто звук петли на ржавой калитке, а зубы его скрипят песком. Этот тушканчик явно из деревенских, под стать самой Ильм, и особо не церемонится: одной лапой натягивает верёвку на шее своей бородатой агамы, а второй ковыряет в дёснах — в самом деле песок. Девушка не обращает внимания на нового знакомого, вглядывается в даль. Солнце жарит позади и с правого боку, и Ильм потуже прикрывает шею тканью, ощущая пристальный взгляд пары караванщиков позади. Детка, сообразив, что слово «скотина» адресовано ей, помедленнее перебирает лапами и собирает воздух языком, задерживает линию, показательно выгибает хвостом в сторону ящерицы Набхи. Агама дыбится, а всадник икает и молится в плечо покровителю Тоххе, лишь бы варан не сорвался. Ильм довольно похлопывает Детку по загривку и думает ослабить ремни на её пасти в качестве благодарности. В кои-то веки Набха хоть на минуту замолк, и уши больше не хочется завязать в узел от его ужасного писка. — Как-как? Как обычно! Я не сожрала её, она не сожрала меня. Всё честно. — Так тушканчики ящеров сроду в рот не кладут. — А я и не клала, — Ильм качает головой и встряхивает поводья, а варан втискивается в ряд и вышагивает чуть быстрее. Путница, чуть помолчав, добавляет: — Жрать захочешь — и не такую дрянь в котелок кинешь. Ильм отчётливо помнит муки голода в те славные времена, когда путешествовала за глаза, прицепившись к караванам. Тогда никакой Детки в помине не было, да и левого скакуна тоже, каждую милю сквозь дюны на своих двоих. На всех торговцев провизии не хватало, и девушка перебивалась всем, что могла украсть или найти в пустыне. Иногда, в особо холодные ночи, хотелось вернуться в родной аул и вновь попробовать матушкиных лепёшек с тандыра вместо того, чтобы давиться пойманной саранчой под косым навесом. — Тогда почему эту не умяла? — Набха спрашивает с неподдельным интересом и обводит варана мизинцем, оторвавшись от собственного клыка. Ящерицами питаются разве что хори и скорпионовые хомячки, потому такой самобытный рацион для тушканчика скорее исключение из правил. Детка знает, что речь идёт о ней, гордо задирает голову, но чуть погодя выглядывает что-то за булыжником, будто обеспокоена. По бокам расплываются хребты, а под ногами — исцарапанная потрескавшаяся земля, пахнущая солнцем и солью. Раньше в этой долине было озеро, и, как слагали акыны в своих песнях, оно было настолько солёным, что невозможно в нём утонуть: тут же выталкивало из воды, и рыба сроду не водилась. Едкая и далёкая Ваэлия рядом не стоит, но, в отличие от забытого водоёма Поррейской пустыни, до сих пор живёт и цветёт. Странница направляется именно к ней. — Жалко стало. — А-а, — потягивает тушканчик и чешет за левым ухом место, где напекло особенно сильно. — Огромная вымахала, аж шерсть дыбом. Однажды видел и больше, но издали — всë одно мракобесие. Ильм приковывается взглядом к торгашу, а точнее к его уху. Куска нет от основания почти до кончика, будто мочку вырвали вместе с серьгами, и местами видно подгнившую корку, наверное, от инфекции. По морде Набха точь-в-точь Яваш, такой же красивый, и по возрасту подходит к его здравым годам, когда Ильм виделась с возлюбленным в последний раз, но уродство в виде завернувшегося края хряща портит всё впечатление. Да и какое впечатление - Яваш бедуинка давно разлюбила. Нечего глазеть на мужчин, по крайней мере, слишком часто. От них одну беду дождёшься. — Она ещё маленькая. Через два года дорастёт до нужного, если откормится нормально. — Два года! — у Набхи глаза делаются по две чаши для сорго, и он глотает скопившийся от ужаса ком — но болтать не перестаëт. — И не страшно? Тушканка таращится в начало каравана и ищет мелькающую красным арафатку Алима, а как удостоверяется, что он ведёт курс ровно к северу, смаргивает и откупоривает бурдюк, чтобы хлебнуть пшеничное пиво. Не такое хорошее, как асвийское, но глотать не глядя можно — такая забава пьянчуге не повредит. Тушканчики воду не пьют, а вот спирт только рады, и нечего их осуждать. Кто на всей Пангее ни капли алкоголя в рот не взял? Разве что совсем малолетний ребёнок или монах в горах, но таких хрен встретишь. А Ильм ни разу не монах и давно уже не ребёнок. По возрасту уж точно — ей уже больше двадцати от мартовского новолуния. — Страшно, — Ильм приспускает рукав и вытирает им усы, в то время закрывая флягу и вешая еë на пояс другой лапой. — Да только мы друг у друга есть. Нельзя Детку бросать, другие вараны загрызут. Солёный песок, осевший на кисточках хвостов, сменяется привычным пресным и желто-бурым. Небо с запада давит на плечи, и воздух преет. Баши, старый опытный путник, наблюдает за ветром и ящерицами и окликает: скоро наступит пыльная буря. Вот и беда поспела.

***

За склоном надвигающаяся стена поднятого ветром песка несильно волнует, но в носу всё равно свербит. Местность каменистая, потому под ковром шатра часто попадается щебень, от которого сводит стопы и затекает спина, когда лежишь. Непогода настигла в неподходящее время и отняла уже несколько часов, а те можно было потратить на дорогу ещё в десяток миль. Да, видно, Мхет бережёт от скорого прибытия в Дуэй, почём зря. Ильм не очень нравится её новая компания. Странница сидит полулёжа, спиной опёршись о бок варана, укрывается плотным суконным полотном и подсчитывает каждую полученную за торги в Мар-Алиме иллею. Считать, благо, она научилась давно и быстро, и деньги подсчитывать гораздо проще, чем звёзды на небе. Как-то Яваш обещал, что подарит Ильм серёжки со столькими камушками, сколько светил она насчитает в ночной темноте — а она сбилась на двухсотой. «Так и этого не подарил, гад,» — ворчит про себя тушканка, ловко завязывает бечёвку и складывает очередной мешочек в сундук. Нынче серёжки она сама добывает, и никакие одолжения ей не нужны. Рядом шнурует пряжки на седле своей агамы тушканчик, худой, как рыбья кость, устало налегает локтями на крыло и скоблит осевший на подпруге песок. Чуть поодаль — торговка, та, что со впалыми глазами, посильнее натягивает поверх худ и снимает серёжку с сердоликами с левого уха, разглядывает замутнённую пылью позолоту и тихо бурчит под нос старую песенку, жалобную и протяжную. Девушка, как заканчивает, начинает песню с начала: пусть и ходит с караваном по всему Поррею, других не знает, а может и знает, но петь не хочет. Ильм немного жалеет, что прекрасно различает каждое словцо, напетое под ус, и потому ворочается щекой на боку ящерицы, закрывает ткань шейлы подле ушей потуже и отпивает из бурдюка — в горле пересохло из-за пыли. Приподнимает голову и осматривается, подметив, что буря начала чуть спадать, и понемногу пригубливает пиво. Все такая же гадость, как и пять часов назад. Алим вышагивает на выступе неподалёку, щурится по-свойски, прикрывает морду шарфом и цокает языком, так, что щелчок слышно на метры от него. Товар придётся задержать, а на счету каждая минута. Ильм, наблюдая беспокойство других караванщиков — а их тринадцать душ без начальника — тоже проникается смутным предчувствием. Убыль никто не любит. — Мекка-Карра, кончай свою лабуду, — тот, тощий, свешивается со спины агамы и поводит ухом в сторону варана, почти не моргая. — И без того на душе тоскливо. Детка на привязи почти вплотную к другим ящерицам — за неимением лучшего. Хозяева опасаются за жизни свои и своих животин ни чуть не слабже, чем неделю назад. Никого не волнует, что варан в достаточной мере сыт, а челюсти его плотно скреплены жгутом, так, что даже язык высунуть получится на пол перстня. Детка терпит беззвучно и замирает в недовольстве, широко раскрыв ноздри: когда Ильм ходила в полугодовой тур из Мар-Алиме через западную горную цепь в одиночку, то таких наглости и безобразия себе не позволяла. Мекка замолкает на минуту, отряхивает кисточку хвоста от налетевшего песка и, в который раз оглядев страшную чешуйчатую громилу, от которой меж лопаток проходят мурашки, говорит по обычаю тихо, будто шепчет: — До Дуэя ещё шесть десятков миль. Думается, сдохнем тут от скуки. Ну, или от этой, — Мекка кивает в сторону удобно устроившейся Ильм, а та вместе с Деткой прикидывается, что не слышит редкостное хамство. — А может нашу, дорожную? — высовывает нос из палатки Набха. — Тьфу ты! Не приведи Яваш, если петь будешь ты, — морщится третий —немолодой тушканчик с кривыми зубами и разбитой бровью, — и чешет еë, смахивая на редкие ресницы налипшую к ране соленую пыль. — Всю скотину распугаешь. — Да как же! — голос Набхи прыгает с фальшивого тенора на убогое подобие дисканта и обратно. — На привязи сидит, не разбежится. А коли разбежится, то и Тохха с ней. Тушканчик ступает по мелким камням, морщится и очень неаккуратно разваливается у валуна с восточной стороны — так меньше задувает песок. Бедуинка перебирает связку нераспроданных бус, пялится на торгашей исподлобья и замечает, что они смотрят так же недоверчиво — есть за что — и Детка ощущает их неподдельный страх. Ильм, принюхавшись к спирту, допускает мысль, что стоило бы поставить караванщиков на место. — Ты это Алиму скажи, — «тощий» зевает в кулак и говорит чуть тише, чтобы баши не услышал. — Всыплет по первое число, и четвертого куска от иллеи на зуб не даст. Сам товар на спине нести будешь. Ильм передёргивается от того, что именно она себе надумала, отводит взгляд и оттягивает сбрую на ящерице. Поясница опять затекла, и было бы неплохо пройтись и размять косточки. Но не стоит. Небо всё ещё грузное, а ветер порывистый. Нужно быть начеку и рядом с Деткой. Набха жмёт плечами и затягивает лажу, а Мекка кидает в его сторону горсть песка с камешками.

***

Ильм ссаживается с ящера, по привычке уверенно гладит морщинистую шею и отстёгивает с пасти ремни; растянутый жгут с глухим стуком металлической бляшки падает оземь. Детка на всю невероятную ширину раскрывает занемевший рот и впервые за две недели ношения повязки клацает пластинчатыми зубами. «Тощий» рывком вытягивает из-за пазухи проржавелый копис и сжимает поводья агамы — боится, что варан шугнётся на торговцев. — Ильм-Карра, отпускай с богом, — Алим даёт добро и соскакивает с седла, вместе с тем высматривая за пиками солнце: светит из-за скал аккурат с юго-запада. — Вечереет. Придётся занять высоту на ночь. Алим отпускать ящерицу поверяет. По его словам, именно в этом местечке в прошлом году его караван застопорили местные хорьки-головорезы. Едва откупился, и теперь не очень желает пересекаться с ними вновь — так хоть Детка отпугнёт. Бедуинка путешествовала к Дуэю две недели, полтора дня из которых пережидала непогоду, и получше узнала спутников на деле. «Тощего» зовут Жайшын, и этот остолоп, оказывается, не отличает женщин от мужчин — весь путь обращался к Ильм на «Салла», а ещё в Дуэе у него жена и четверо детей, и потому быть съеденным у самых ворот дома он ни в коем разе не желает. Убирает клинок обратно за перевязь, провожает взглядом вздыбленного варана, шаркающего когтистой лапой по грубой земле, и замирает, глядя в чёрные глаза-дыры, прикрытые чешуйчатыми веками. Детка выгибает хвост, принюхивается языком, а затем выбирает в паре уровней пониже куропатку. Ящерица, пусть взращена тушканчиком и дыбится на каждого назревающего на горизонте сородича, охотиться и добывать себе пищу умеет, притом даже так имея большой недовес. Ильм совсем не жаль, когда её питомица без присмотра заживо глотает чужую птицу или цапает по локоть так, что жертва часами мучается от лихорадки или кровопотери — если успели вытащить из мощной хватки. Что со скотины взять. Значит, на то воля великодушного покровителя Мхета. — А если она нас удушит, пока мы спим? — Мекка, тушканка, что направляется в родную деревню у рудников на границе с Муридеей, всё равно не доверяет отпускать рептилию на ночь. — Ничё, раньше не сжирала, и ладно. Ручная же, — Набха скребёт когтем по усу, а на его пальце поблёскивает киноварь. Ильм замечает, что тушканчик вновь надел подаренный совсем не из хороших намерений перстень, и смущённо отворачивается к отвесной скале. — Эти, вараны, не душат. Сразу глотки рвут, а потом — живот. Дуэй — крупный город в низине, к западу от которого вплотную расползлась протока Иерии: сама река в полной силе двигалась по склону чуть правее меж хребтов и гористых пород. Восточные дороги, по словам караванщиков, ведут к паре оседлых деревень и золотым рудникам. Дуэй славится кузнецами, ювелирами и их искусной кованью, техника которой бесстыдно позаимствована у соседей-крыс, и каждый тушканчик знает, что знаменитые ханы Поррея доверяют огранку своих церемониальных обручей дуэйским мастерам. Именно в этом славном местечке рождаются многие украшения, что Ильм носит под боком и продаёт бедуинам на экваторе — а теперь она видит его своими глазами, наблюдая в двадцати верстах от защитных стен. С возвышенности город виден как на ладони, и хочется шагнуть прямо ему навстречу — нельзя, впереди обрыв. — Фу, упаси Яваш, и какого чёрта ты несёшь? — кривозубый Роикх кривится от омерзения, представив, как сопровождающее скакунов чудовище выкручивает бедро из таза и ворошится в его кишках. — Чистую правду. Я сам видел, когда с отцом рябка пас. Детка, учуяв добычу, спускается по тропе с утёса. Ночью живности вылезает больше — самое время для охоты. Ильм провожает мелькающую за булыжниками ящерицу взглядом, подтягивает сундук на ремнях за спину. Прихватив мешок с пожитками и оглядев караванщиков, интересуется у Алима: — Долго мы здесь будем ошиваться? — До рассвета, Ильм-Карра, — баши присматривает на завтра дорогу для спуска: прежняя совсем осела, а заброшенные шахты с выходом к подножию затопило грунтовыми водами. — В темноте идти опасно, есть шанс сорваться. — Надо на ночь выставить караул, — озвучивает торговка, упирая лапы в до упора затянутую поясную ленту. — Мало ли тут твари божьей ходит. Вдруг фретка? — А кого? — Да вот хотя бы Ильм-Салла, — Жайшын тычет пальцем в Ильм, пока та мнет в лапах край шейлы. — Его ящер, пусть и следит за ним. — И то верно, — подхватывает Мекка и отводит агаму подальше от обрыва.

***

Ильм поудобнее устраивается на сундуке подле глыбы и, чтобы не клевать носом, следит за светилами. С востока давно выкатилась старая луна, тонкая, как серебряное ожерелье. Значит, время приходится на начало июля, и потому входит в силу покровительство Рроа: скорее всего, у Алима будут хороши торги на этой неделе. Любой вьючник умеет ориентироваться по солнцу и звёздам, а в пустыне это дело на раз плюнуть — небо всегда чистое и угольно-черное, звездное полотно хорошо видно даже в затуманенных нагорьях. Ильм проводит выделенное на караул время с пользой, держа под взглядом движение месяца и разбирая оставшиеся после тура в двести вёрст подвески и серьги. В Дуэе торговке украшениями особо ловить нечего: местным жителям и своей позолоты хватает сполна. Что-то можно отдать коллекционерам и кузнецам, переплавить, чего-то докупить, избавиться от всего металла и оставить разве что гранённые самоцветы. И место освободится, и прибыль пойдёт. Совсем недолго до границ осталось, всего четверть от пройденного пути через хребты, по самому берегу Иерии. Ильм много думает. Аксакал из родного аула напророчил девушке — тогда ещё совсем-совсем юной, даже девочке — жизнь меж северных склонов со своим любимым. Мудрому старейшине она доверяла как себе и всё поглядывала на Яваш, собиравшегося вернуться на тракт, но нынче, сидя в одиночку на холодной и влажной от росы земле, подозревает, что старый пень её надурил. Нет ни серёжек с двумя сотнями камней, ни самого жениха — сгинул, как помолвились, будто пески затянули. Единственное, что оправдалось, так незнакомый и близкий север. Ильм с оттяжкой плюёт на породу, проклиная и давно помершего обманщика, и строившего глазки хахаля, и хамов-торговцев, и пролившего дорогущее пиво варана. Весь свет ей не мил в эту ночь, только монеты под боком весело звенят. Иллеи не играют с чувствами, не ворчат под ухом и не просят жрать каждые полчаса с надменным выражением морды, словно хотят высосать костный мозг. Деньги и вино — прекрасная компания для такой тушканки, как Ильм. Она засыпает под рассвет в ужасном расположении духа, а как просыпается через два часа, видит: весь лагерь поднят на уши, а уши у тушканчиков громадные. Мекка расталкивает бедуинку за плечи, оттягивает от удобного камня под боком и сдёргивает покрывало. — Что такое, Мекка-Карра? — Ильм трёт глаз запястьем и ещё не соображает, что заснула на посту. Мекка вскидывает лапы, резко всасывает через рот разреженный воздух, пытаясь подобрать слова, и вопит чуть громче обычного: — Как что! Да прокляни тебя и твою скотину Тохха, — торговка поглядывает в левую от себя сторону, в который раз подсчитывая количество товарищей. — Двух голов агам не досчитались! — Чего-о? — тушканка привскакивает с места и ударяется затылком о выступ. — Чудовище твоё пожрало, всеми серьгами клянусь. Говорила же не отпускать по закату, тьфу! — Да не ной, спят твои ящеры. Может, нору какую нашли, — бурчит Ильм, потирая ноющий от удара и плохого сна затылок и ничуть не обижаясь на недобрый тон собеседницы, а затем добавляет: — Детка далеко добычу не гоняет. Пятеро тушканчиков с полчаса как отправились на поиски скакунов, всё ещё запряжённых йюками. Оставшиеся караванщики не успевают опомниться, как Роикх возвращается — весь бледный от ужаса, точно сеяный приморский песок. Пытается отдышаться после спешки, проглатывает ком и всё молится и молится покровителю. Баши слушает невнятные отрывки предложений, смазанных картавым восточным акцентом, и порядком теряет терпение. — Роикх-Салла, не тяни. Нашёл ящериц? — Хуже, Алим-Салла! — у кривозубого торговца глаза на выкате. — Ярусом ниже, к западу, взаправдашне фретки ошивались! — И-и.? — Покарай меня Яваш, не вернусь туда. Роикх приседает на йюк, набитый чем-то очень плотным, прижимает местами седые тушканчиковые уши и задевает плечи серьгами. Мотает головой, отказывается показывать страшное место и других убеждает не ходить. Алим, напротив, решает поглазеть на фреток. Взваливает мешки на оставшихся агам, запрягает обоз и уверенно пробует тропу, которая заворачивает по склону точно в западную сторону. Роикх, делать нечего, шаркает следом, таща за собой шлейф песка, а Мекка успокаивает товарища и всё косится на Ильм. Бедуинка подозревает, что именно ждёт её за поворотом, а потом и видит своими глазами. Отправленные на поиски агам тушканчики стоят поодаль от скалы и с неподдельным интересом изучают семь разворошенных свежих трупов — кто-то даже пинает от злости. У парочки степных хорей — бандитов, судя по отброшенным клинкам и рваным остаткам перевязей — пополам ломаны позвонки и из груди мельком выглядывают рёберные кости, и у всех до единого распорото брюхо, откуда вываливаются остатки всего, что по обычаю вараны не доедают, а едят они почти всё, вплоть до кишок. — Это ещё что за чертовщина, — Жайшын подступает ближе и протирает лоб краем балахона. — Точно как Набха говорил. Дылда Саммирхаяд, такой же длинный, как и его имя, глядит на морду фретки со свисающей вбок челюстью и думает сблевать, да не может, а косой Ивас прыскает и передёргивается, приставив кривые пальцы к губам. Караванщики надеялись, что нанятая бедуинка и её дракон расправятся над незваными гостями, но не задумывались, что воистину так варварски, как оно предстаёт перед ними этим июльским утром. Ильм наклоняется над одним из тел и осматривает с любопытством. Она, закоренелая южанка, видавшая только хомячьих шаманов и единожды суриката, когда пасла с братьями птицу, впервые встречает хорьков, и они, оказывается, больно странные и непропорциональные, как мохнатые коряги. Может, будь они поцелее, а уши их побольше, то и выглядели симпатичнее. — Моя работа на этом окончена? — Ильм со слабым отвращением убирает лапу с песка, перемешанного с запёкшейся кровью, и слегка подрагивает от налетевшего ветра. — Эвон ваши агамы. — А варан? — спрашивает Алим, морщась от разнесённого едкого запаха железа и смотря в указанном Ильм направлении, где действительно стояли на привязи обе пропавшие ящерки. — Чё варан? — Вдруг на рудники напрётся. — Да и Мхет с ней, всегда обратно возвращается. Хоть сытая будет.

***

Ильм повидала за свои недолгие двадцать с небольшим лет разных мертвецов. И побелевших от недугов, и стынущих на тахте, окруженной роднёй умершего, и разодранных в клочья, как дуэйские бандиты. Судьба незавидная, но кочевнице ничуть не жаль обирать с распухших хорьковых пальцев дешёвые алюминиевые кольца, от которых остаются мажущие чёрные следы. У нескольких фреток она почистила даже бляшки с обрезанных сапог: владельцам более не понадобятся, а Ильм одна только выгода. Торговцы глядят на незатейливое рытьё в чужих сумках и под мокрыми потемневшими кусками ткани как на небывалую дикость — с каких это пор честные купцы мародерствуют и воруют? Впечатлительный Саммирхаяд спешно уходит к гроту отвязывать ящериц с йюками. Судя по всему, этих чужаки увести успели, а к остальным приближаться побоялись — тогда-то их Детка и заприметила. — Привяжите к обозу и ждите, — Алим швыряет в лапы одному из тушканчиков мешочек с ладаном и жестом даёт указание поджечь. — А душегубов в кучу и со скалы — догнивать. Бедуинка всё копается в оставленных нетронутыми вещах лагеря, присваивает любую мелочь с металлическим блеском, ёжится, переступая расплывшиеся лужи от трупов, по размеру в два-три раза больше её самой. Она точно не помнит, с каких пор занимается этаким сумасбродным собирательством, или, как бы сказали ваэлийцы, «сорочничеством», да и знать не хочет. Свою работу по сопровождению она выполнила, а что там другие на её счёт думают — плевать. — Ильм, можно тебя на пару слов? — баши перешагивает хорька с разбитым черепом — наверное, убило, когда ударился о стену — и волочет хвост по земле. Торговка вскользь суёт цепочку за пазуху, покрепче затягивает кушак, чтоб добро не выпало, и отмахивает пяткой осколок от бутылки в сторону. И дураку понятно: бандиты поджидали торговцев в засаде, а как завидели снующего по склону варана, крупно повздорили, чем хищника и привлекли. Детка далеко кровь чует и по запаху нагонит за версту, кроме тех случаев, когда сыта — всё лень. Был случай, когда ящерица взбудоражилась всего от одной капли — дело житейское: Ильм точила ассегай перед дорогой и порезалась. Хорькам напороться на варана повезло всяко меньше, да равноценно и по заслугам: за кровопийство и корысть. Пусть Ильм мясо ест редко, в голодное время, и только птичье — скрипя зубами, — от жертв своей ящерицы мало чем отличается, такая же бесстыдная. Девушка поправляет наспех завязанную шейлу и следует к баши. Он выступает неспешно и аккуратно держит ладонь за спиной Ильм, провожая в сторону тропы к перевалу, где воздух чище и порывы сильнее. — В чём дело? Не нравится? — Ильм дергает усом в сторону оттаскивающих куски хорьков караванщиков и ловящих черных сверчков агам в смиренном ожидании дороги. Летнее утро в разгаре, но на возвышенности холод: нагорья встречают влажный ветер с севера. — Весь товар целёхонек, у парней руки-ноги целы. Жду свою долю по приезде в город. Без выходок. — Пожалуй, для начала стоит напомнить условия, — Алим фыркает и поднимает кисточку хвоста, что промокла в смеси пыли, крови и спиртного. — Припугнуть чужаков. Изволь глянуть на моих ребят: на них лица нет! — Да не то чтобы оно было и у этих, бандюг, — язвит Ильм и поднимает подбородок. –Алим-Салла, если хочешь докопаться до рациона моей скотины, то сейчас не самое удачное время. — Самое. Наша братия таскает специи и ткани, а не мертвецов. Где варан? Ильм прикидывает, поводит ухом и заглядывает за склон, а затем чувствует, как лапа позади нависает и едва подталкивает ближе к отвесному краю. — Да вот же, — Ильм оборачивается к баши и тычет в сторону замершей под солнцем ящерицы. — Всё рядом, никуда не уходит от мамочки. Она не чувствует усталость после ночи без сна, напротив, запах солёрской, пропитанной ваэлийской рудой шерсти только бодрит. За последнюю ночь путница успела выхлестать всё содержимое увесистого бурдюка, а теперь не подаёт виду: только взгляд мутный, а тон в голосе — надменный. Уж точно в состоянии отличить продолговатый камень от ящера, хотя чуточку сомневается. — Вешай сумки, и без того время потеряли. Сегодня твоя тварь хорошо поработала, Ильм-Карра. Даже слишком.

***

— О-о! Мы недалече другую тропу пробовали, когда с Дуэя уходили год назад. Помню это место, будто вырос здесь. Тут ещё… А! Красота-то какая! Набха, простак и нюня, не очень вяжется натурой и манерой речи со своим внешним видом. Рваный ушной хрящ; широкие, но сутулые плечи; не до конца отмытая от крови шерсть и не заживающие синяки на скулах наводят на мысль, что торгаш и не торгаш вовсе, а чуть откроет рот — смех, слёзы и жалкое зрелище. Он трусит в сторону крутого склона и щурит глаза от солнца, а проходящий мимо Ивас пиявит и пихает посох ему под бок. — Дубина, ты всего раз тут был. — И чё? Память-то хорошая, — Набха чешет нос кулаком и чихает, вдохнув ядовитые пары ртути. — И ты мне пять гран* задолжал, между прочим, это я тоже не забыл. — Шиш тебе! Как придём в город, подавишься своими деньгами. Тушканчик смахивает хвостом мелкий камешек и наблюдает, как тот с глухим стуком катится точно вниз. Ойкнув, Набха тушуется и второпях возвращается к обозу, будто ошпаренный. Ильм жгуче желает посмотреть, что же такого парень рассмотрел у подножия, но ни на шаг не отходит от Детки. Пожёвывает себе стебель полыни, тянет повод и молча волочет за караванщиками: ступают уверенно и скоро, явно не впервой. Может и хорошо, что путница согласилась на сопровождение. Сама бы она вряд ли проложила безопасный маршрут — ещё и хорьки, громадные амбалы, оказались совсем не такими, каких ожидала увидеть Ильм. Хотя что тут опаснее: пересекать косогор под лезвием клинка или вести подле чешуйчатый кошмар наяву? — А, восе и река проглядывается. Мекка-Карра, а не твои ли родственнички здесь самородки ловят? — Не-е, — зевает Мекка и жмурит один глаз. Глаза её глубокие, опухшие, а веки тёмные — явно слишком часто бодрствует ночами. — Мои ещё дальше к востоку. — У мышей-полёвок что ль? — Ну да. — А как оные по наружности? Как фретки или как крысы? Мекка ещё раз зевает, звучно клацнув зубами, потягивается и поднимает над макушкой хвост. — Крысы. Да, крысы. Только мелкие, ростом с куфу, и рыжие, точно южный песок. — Прям такие низкие? Слабо верится, — Набха ведёт целым ухом и растирает запястье в месте, где слиплась шерсть. — Так сходи в Муридею и поглазей. Я-то те чё. — Эгее, не могу так далеко, да и не пропустят. Обещался вернуться домой ближе к зиме, жена ждёт. Жайшын, всё это время слушавший позади, смеётся в край шепаги так раскатисто, будто задыхается, а его узкая грудь стала настолько широка, что, кажется, собирается треснуть. То, что Набха — самый молодой и простодырый среди караванщиков — давно в браке, ни для кого не секрет, да всё никак не могут прикинуть, что за девка могла на него клюнуть. Стало быть, такая же — без уха и слуха. — Вот вы ёрничаете, — Набха дуется и дёргает кончиком носа, –… а сами-то к своим семьям так же торопитесь, что пыль клубится. — Не так, приятель, загнул малясь, — Жайшын чешет когтем на мизинце внутри уха и тоже слегка позёвывает — заразительно это дело. — До Дуэя дошли, а дальше можно не спешить. — И кто сказал! Здесь же и живёшь, чёрт городской. –… А мыши, к вашему сведению, выше локтя ростом, если уши считать. Точно знаю. — На зубок, — и без того косой Ивас красноречиво поднимает бровь и кривится на Детку. Зубы у неё точно две плоские пластины вдоль пасти, которая легко бы уместила взрослую мышь и с хвостом, и с ушами. Многим торговцам не до смеху. У Роикха кончики ушей всё ещё белые то ли от седины, то ли от неуюта. Он сопит из-за засевшего в ноздрях едкого запаха железа, держит повод агамы слабо и за дорогой не следит; всё вертит в сторону варана и подрагивает, представив, что мог оказаться на месте злополучных бандитов — а ведь действительно мог. И слава Яваш, что эта участь пока его не настигла. — Как думаете, а Алим-Салла… — голос Мекки звучит тише обычного. — Да не, с чего бы, — отрезает Жайшын, почувствовав на себе взгляд баши. Набха припадает к холодной ящеричной чешуе, ещё раз чихает и тоже понижает тон — так он хотя бы не звучит как фальшивый свисток, скорее как расстроенная зурна: — А вдруг. Этот, проводник из Мар-Алиме, он ведь… — Цыц! Помалкивай, если к жене хочешь вернуться без уха, да хотя бы с целым языком. –… там, внизу. Никто не любит болтовню Набхи, и сейчас караванщики готовы порвать его за лишнее словцо. Ильм, совсем заспанная и упитая, ещë соображает, к чему именно они клонят, на секунду зыркает за край тропы и поднимает глаза на баши. Алим идёт впереди, молчит и делает вид, что не обращает внимания, а его черные усы подрагивают: принюхивается к воздуху. В самом деле, у подножия белеют обточенные ветрами и растасканные хищниками кости чем-то помешавшему караванщику бедолаги из Мар-Алиме, что в двухсот верстах. Теперь Ильм стало чуточку яснее, почему Алим сам предложил ей сопровождать торговцев. — Набха, закрой уже свой рот, пока его не закрыл кто-то из нас.