Всего лишь колечко

      — Во-от, — Ильм скалится, тычет когтем в скомканный пергамент из шкуры и хлопает крышкой ящика прямо перед носом зазевавшегося стражника. — Чë, я по буквам должна разжевывать?       Другой стражник — тот, что повыше — зыркает в текст опухшими глазами, катает язык во рту и едва сдерживается от того, чтобы зевнуть следом за товарищем. Взгляд у обоих скучающий и безучастный, бляшки на ремнях — серебристые, знаменитой дуэйской ковани, а броня начищена до блеска: кое-где даже видно, как стекала слюна. Низкий охранник обходит варана и так, и этак, приподнимает ковер под седлом и беззвучно охает в натянутом удивлении. Обычное дело, и не такие гости, как хищные ящеры, в Дуэй наведываются. Иногда бывали даже грифы — право, их тут же убивали от греха подальше. Где-то справа от стены должны остаться грифовые рёбра, на которые натянули суконное полотно и устроили сувенирную лавку.       — Вроде всë в норме. Хель, открывай.       Неподалёку хрустит рычаг, и ворота — единственный возможный вход в город — отворяются с таким противным скрежетом по земле, что голос Набхи слышится ангельским пением. Караванщики не медлят, тут же заводят агам по дороге через гарнизон. Ильм следует за ними, довольно сунув коряво исписанную бумажку за пазуху, но тут же встречает носом нагрудник заслонившего путь тушканчика.       Детка фырчит, думает высунуть язык: не выходит, жгут слишком сильно затянут с позволения Жайшына — рука у него худая, но мужская, крепкая. Ильм морщит лоб, вытирает усы после неприятного столкновения и едко интересуется:       — Эй, братец, что за дела? Я с этими, — девушка кивает в сторону сутулящегося в седле Саммирхаяда. Поводья на ящере больно короткие, а всадник — длинный, как Меранские горы, — вместе иду.       — По документам всего четырнадцать. Хотите пройти в город — оплачивайте пропуск отдельно.       Ильм сейчас хочет лишь спать, желательно в обнимку с Деткой, местным мужиком и каким-нибудь заморским вином, и потому сдается без боя. Нехотя вытаскивает из батмара мешочек и чуть ли не от сердца отрывает. Стражник пересчитывает иллеи, пока другой заполняет рапорт и пропуск, натурально пялится на Детку и озвучивает:       — Эй-й, девица, с вараном за стены нельзя.       — И где мне еë держать, умники? — Ильм всегда готова к подобному заявлению. — Она ручная, только рябок жрет.       — Нет. Не мы правила пишем.       Торговка почти зло упирает лапы в бедра, вынимает из-за поясной перевязи ещë один мешок — тот, в котором хранит связки колец — и подбрасывает в ладони на высоту точно перед глазами тушканчика. Тот провожает мешочек взглядом и, вздыхая, потирает большим пальцем наконечник копья, для устрашения подвязанного жулановым пером.       — Гехм-Беш из Игарра, что в двух верстах к востоку, стойло держит, — охранник звучит сухо и, кажется, не впечатлен предложением. — Можете попробовать договориться с ним.       Ильм мнет связку через ткань, поднимает голову: стены высокие, белокаменные, и другие торговцы за ними, а над стенами — всплывший месяц. Солнце уже уходит под хребты, а по ночи ходить не дело. Воздух стылый, ветра промерзлые, в темноте можно не на ту тропу забрести. И даже так лучше, чем простаивать у башен без дела.       — Ладно, Мхет с тобой, — тушканка цепляет мешок обратно на кушак и дергает Детку за поводья.       Варан тупо вглядывается в сонного вратника, шаркает по породе лапой. Когти коротко отпилены, жгут на морде стянут в пять оборотов — по узлу на каждый, на тряпье видны следы хорьковой крови; и так на Детку больно смотреть, что она кажется не скакуном, а скотом на убой.       По обычаю баши стоят впереди каравана, но сейчас Алим до последнего оттягивает, молчит, и ни слова не произносит вплоть до тех пор, пока ворота не затворяются, а Ильм не остается с пропуском и ящерицей на другой стороне. Ильм немного жаль, что она не успела выкрикнуть в сторону Алима пару ругательств, выученных на западе — есть за что.       — Хель, айда хлебнëм после смены полыни?       — Эхе-е, по утру выпивать не дело, Вокк, — не принято.       — А когда ещë? Работаем допоздна, только так.       — Да вот хоть бы после полудни.       — А пост? — караульный выдергивает перышко и надкусывает, таращась на то, как торговка разворачивает неуклюжую махину, а та задевает хвостом хилый заборчик. — На посту нельзя.       — Тогда можно что послабже, — Хель дергает ушами и прикидывает, как бы всë провернуть. — Всë равно сержантишко наш разницы между трезвым и слегка выпившим не видит.       — Пиво? — запоздало спрашивает Вокк.       — Пиво.

***

      — Отпусти-и!       Старый погонщик журит внука, тянет за серьгу, а тот ноет, пищит, упирается всеми лапами и скачет через дедов хвост, будто бес вселился.       — Ай-й, — мальчишка хватается когтями за кольцо в ухе и чуть ли не ревет от боли и злости. — Больно, пусти!       — Так, а ну вытаскивай. Живо.       Рядом носится тушканочка, то ли дочь Гехма, то ли невестка, разливает кувшин со спиртом: часть гостье, сильно разбавив агавовым соком, а остальное — на добела выстиранную тряпку, чтобы обработать свеженький прокол. У парниши ухо щемит, кровит, и кислая кровь стекает вниз по тонким пальцам и алюминиевому кольцу.       — Эх, дура-ак, — тянет девушка, обмакивает полотенце в брюходëре — Гехм обменял у заграничного торговца на новые заклепки для узды — и вытирает морду и ухо мальчишки, пока дед крепко держит сорванца за плечи. — Да простит меня Рроа-покровитель за сына-недоумка.       Ильм подпирает щëку, клюëт носом и разглядывает в кружке налитую жидкость, принюхивается: пахнет древесиной и редкостной дрянью, которая приглянется разве что отбитому по ядам хомячьему шаману,— в самый раз.       Маленький тушканчик шмыгает, чихает, дергает ухом каждый раз, когда к тому прикасается кто-то из старших, а за циновкой под окном пихаются и спорят младшие братья и сестра — видимо, тройня. Тушканка гнет прорезь на широком кольце, предназначенном для вытянутых хорьковых фаланг, — а пальцы у фреток длинные, что наконечники тушканчиковых копий — вынимает так аккуратно, как это возможно, и старший сын взвывает, на месте получив оплеуху. Ильм смотреть на эту сцену не то чтобы интересно, просто забавно.       — Всё, не хнычь. Ну! — мать ещë раз протирает шерсть на висках, а после обмахивается кровавой тряпкой и отхлебывает последние капли спирта из сосуда. Мальчишка ещё раз громко чхает от резкого запаха и жмёт усы, боясь, что на него снова прикрикнут.       Ильм тоже пригубливает крысиной водки, ëжится с желанием сплюнуть и вежливо отодвигает на середину стола. Как бы она алкоголем ни забавилась, брюходёр — это нечто.       — Возьмите, Ильм-Карра, — девушка протирает окровавленное кольцо, хлопает им по дереву столешницы и хмурится, смотря на трущего нос локтем сынишку. — Вы уж извиняйте за выходку Соя. Он у нас, увы, не шибко головастый.       Кольцо, и без того черное и оскверненное сутками ранее, следовало бы выкинуть. Ильм уж думает так поступить, но хватается за мысль, что если пару слоёв обточить и соскоблить, то, может, что-то путное и выйдет. Но завтра, всё завтра.       Гехм ругает внука сдержанно, не сквернословя при дамах, фыркает через секунду-две и вновь в наказание тянет Соя за ноющее ухо.       — Ничего, всего лишь колечко, — Ильм кладет его в карман и растягивается на столе, сонно моргая в сторону невыпитого брюходëра. — Мой братец тоже такой был. Что с проколом делать будете?       — Ясно дело, подождем, пока заживëт, — Гехм отодвигает табурет и подсаживается к торговке, спустив бороду на живот. — Не затянется как следует, так сами зашьëм.       Сой лупит глаза на деда, потом на мать и на незнакомую девушку, а потом — в слëзы. Трет одним кулаком веки, пока пальцами на втором щупает дырку в хряще, и вопит:       — Не хочу-у.       — А серьгу лишнюю хочешь, падла!       — Гехм-Салла, да будет вам, — Ильм всë-таки притягивает кружку к себе и потихоньку отпивает, пытаясь нормально распробовать — на вкус всë так же отвратно. — Потом свою заслужит.       — А не заслужит, так шрам на всю жизнь.       Девушка, зло махнув тряпкой, уходит еë перестирывать, а Гехм за шкирку усаживает мальчишку на лавку между собой и гостьей и не даëт двинуться. Пусть извиняется за воровство.       — Могу в довесок сбить цены. Твоя громада много жрёт, знаешь ли.       — Деньги-то у меня есть, оплачу, — зевает Ильм и дергает вибриссами, случайно смочив их в кружке. — Мне бы привязь убрать. Совсем Детка плоха стала, четвертую неделю жгута снимаю лишь на пару часов.       — Не-е, этого обещать не могу. Вдруг съест кого?       — Да не съест.       — А вдруг? Да хотя бы внука моего туповатого, он ж в любое корыто залезет.       Сой сопит, исподлобья поглядывает на взрослых и мнëтся. Хочет вставить слово, а старших перебивать нельзя — так бабушка учила.       — Ишь. Цены так цены, значит, — Ильм тянет лапу к мальчишке и треплет за поврежденное ухо. Молодая ещë, тоже как-нибудь своего пустоголового заведëт, а может и не одного. Было б только с кем. — Не боитесь, мы с Деткой проездом.       За окном поздний вечер. Ильм всë греет глотку спиртом, беседует со стариной Гехмом и искоса поглядывает на звездную россыпь за окном. Сой жмурится, слушает скучную взрослую болтовню и, почувствовав, что боль от прокола начала понемногу спадать, выпаливает извинения за украденное кольцо и спрыгивает с лавки.       Ильм смотрит вслед мальчишке, и, потрогав подаренную серьгу, вспоминает старшего братца.

***

      По утру выпивать не дело — Ильм и не пьёт, моргает часто-часто и усиленно трезвеет, чтобы по приезде не обсчитать покупателя, коли появится. Она трогает глаза, жмурит от ощущения, что под веки забился песок, а немногословный попутчик несёт вниз по склону полупустую тростниковую корзину, изредка привлекая внимание Ильм стучанием посохом по камню. Та небрежно поворачивается; тушканчик подтягивает лоскутную полоску, мнётся.       — Что такое?       Спутник жестом указывает на глаз, от одного уголка к другому, и Ильм невольно подносит палец к виску. Протирает, разглядывает почерневшую костяшку, догадывается — стёрлась подводка. Очерчивать веки сурьмой она начала давно, чтобы не заносить через пыль заразу, да так и не свыклась, что надо толочь краску чаще, чем раз в месяц.       Тушканчик кивает, чуть приоткрыв рот, машет ладонью прямо, затем указывает на перекинутую через плечо лямку и в направлении речного рукава. Сой за завтраком разболтал, что отец его ушёл из семьи и что сейчас с хозяйством помогает немой Маюс из соседней рудокопской деревни, и потому мальчишка сам не знает, как тому обращаться: на "-Салла" или на "-Тха"*.       — Спасибо, что проводили, — Ильм щурит зенки в указанную сторону, разглядывает башню на косогоре и думает достать в благодарность пару гран, а Маюс отказывает — показать короткую дорогу дело плёвое — и, сложив ладони лодочкой в знак прощания, уходит к развилке.       Ильм смачивает большой палец во рту, вытирая размазанную по шерсти краску, оборачивается в сторону Игарра. В Дуэе надо бы прикупить сушёной кошенили и сарастранского вина. Гехм его очень нахваливал, и Ильм не уверена, что оно было бы меньшей гадостью, чем разведённый брюходёр, от которого до сих пор фонит в ушах, — но старик собутыльник хороший, и торговка бы выпила с ним даже бодяжное пойло. В родном ауле столько пить не изволили по возрасту, а из компании оставался разве что Нихр, таскавший у отца и старших братьев фляги со скисшим суслом. Подросший Нихр потреблять так и не научился: ждал, пока сестра отольёт в плошку сколько надобно, свою долю глотал жадно, будто кто-то отбирает, и после скучающе наблюдал, как Ильм чуть ли не лапами возилась в уксусной жиже и вытирала усы. Небось, и сейчас мало что изменилось. Третий год с последней встречи идёт, а с ухода из села только-только перевалило за пятый.       Видеть городские ворота немного больше радостно, чем скучать по родне. Дуэй широко раскинулся за пределы ограждений и чуть дальше: с трёх сторон окружён бараками для заезжих и низенькими лачугами с хлипкими стенами из глины, а с другой упирается в каменистый склон, уходя пещеристыми улицами вглубь, — когда-то здесь были шахты.       У ворот стоят другие постовые, но с такой же неизменно напускной важностью, и один из них смотрит на любого проходимца так угрюмо, словно этой ночью тот заколол его семью, а второй свистит девушке вслед. Ильм достаёт свежую вощёную бумагу, суёт недовольному стражнику под нос и пинает отколовшийся от постройки кирпич. Стражник перевод взгляд то на пропуск, то на неё: в пропуске буквы не буквы — одно-двусложные закорючки, и тушканчик невольно шевелит губами в стараниях прочесть. А Ильм даже не пытается. Глаза от зуда так опухли, что охота если не проплакаться, то умыться в ближайшем ручье.       — Южаночка, значит? — тушканчик, простаивающий у рычага, наваливается на него лапой и убирает ассегай, которым с минуту назад чесал лопатку — купил у проезжего торговца с юга.              По наезженному полукругу дверь отворяется со скрипом, кажется, ещё громче, чем вчерашний. Ильм переспрашивает, не расслышав вопрос, и стражник продолжает:       — Глянь-ка, и впрямь с юга, — он невзначай заглядывает за спину тушканки и подмечает наличие клинка.       — И с чего ты взял?       — С чего! Акцент меранский, шкурка светлая, уши — во! Красавица, чего серёг с такими прелестными ушками мало носишь?       Ильм прижимает усы, поправляет мешок на поясе, и думает дерзить, но отмахивается и проходит за стены. Уж любой будет фривольней, когда под понравившейся девицей нет хищной чешуйчатой страхомордины.       — Дубина, ты её отпугнул.       — Я-то что? — хмурый стражник откидывает копьём камень и косит на товарища.       — Мурло попроще сделай.

***

      — М-м, с ящерицей ты мне больше нравишься, — Алим втягивает доху и смахивает пепел в пустой подсвечник.       — Ильм, ты что, пла-ачешь?       Переминая кисточку хвоста в лапах, Ильм елозит на подушке и подбирает под себя одну ногу. В городе при свете дня темно, как в зимний вечер, и девушка надеялась, что мало кто обратит внимание на изъян вроде не подведённых, воспалённых глаз. Всё же обратили.       — Что? Нет, — Ильм приспускает с туники рукав и вытирает нижнее веко. — А если и да, то что постыдного?       — Ха, хоть на бабу похожа стала, — Ивас сдирает сетчатую кожицу физалиса и, затолкав ягоду в рот, наблюдает за реакцией.       — По-твоему, мы только ныть умеем?       — Почему ныть? Ещё детёнышей рожать. Их я у тебя что-то не вижу.       Выдохнув едкий дым, баши хмурится: нехорошо Ивас говорит, — но не вмешивается. Мекка щерится, будто оскорбили именно её, и сквозь зубы по-обычному тихо шипит:       — Косой всего на глаз, а не видишь вокруг ни черта.       — А ты чего свои пять гран вставляешь, когда не прошено?       — Сходи, полечись, вдруг прозреешь!       Тянет лапу к увесистому мешку с деньгами в желании кинуть в противную ивасову физиономию, но осекается и только зло смотрит. Как Мекка рассказывала, она сама по девичеству на равных с мужчинами и руду из течения доставала, ибо рук не хватало, и огонь в горнило разжигала, — и тут на те, "бабы только потомство множить умеют"!       — Мекка, Ивас, свободны, — Алим машет курительной трубкой, устало опираясь виском о запястье и покручивая чёрный ус меж двух пальцев. — Все остальные тоже.       — Но этот су-!       — Вон отсюда.       Торговцы, уходя из палатки, по разу желчно перекидываются оскорблениями. Ильм прослеживает, как Мекка пихает Иваса, что на полголовы ниже, по плечу так, что он поджимает губы и потирает ушибленное место. Явно задел за живое. В носу свербит от сладкого запаха гари, и Ильм пыхтит во всё тот же рукав, а Алим — Алим как ни в чём не бывало постукивает медвахой по подсвечнику, освобождая ту от пожженного табака.       — Ну? — тушканка чешет подбородок, перестаёт часто моргать и пялится на баши в один глаз.       — Что "ну"?       — Ты хочешь об этом поговорить или как? Дерзай, рядом никого нет.       — Если ты про этих полудурков, то они не стоят внимания. Уж который год бранятся, что с них взять.       — Да Мхет с ними, — закатывает глаза Ильм. — Я о другом.       — О друго-ом, — тянет Алим и крутит вибриссу. — Будут деньги, не переживай. Через неделю выплачу долю. Благо, в Дуэе дела всегда шли в гору, — он посмеивается и отпускает ус, звякнув перстнями.       — Зачем ты убил проводника?       Алим меняется в лице, приняв недоумённое выражение, и расправляет плечи.       — Не советую лезть не в своё дело, — он запрокидывает ногу на другую и глядит на Ильм сверху вниз. — Просто имей в виду, что этот ублюдок получил по заслугам.       — Там была ещё одна безопасная тропа. Он ведь знал о ней, да?       — Я нанял тебя, Ильм, — Алим начинает терять обладание, — чтобы ты не задавала лишних вопросов.       — Так и скажи, что слабо.       Начальник каравана, низкий и далеко не худосочный, снимает куфию редко, а ежели снимает, видно от переносицы уходящую к затылку и скрывающуюся за воротом тёмно-серую полоску шерсти — значит, северянин. А ещё от виска и за самое ухо пролегает шрам, так складно вписывающийся, что заметен только при ярком солнце и свечах. Алим складывает красную ткань на коленях и совершает очередную затяжку, а Ильм напрягает зрение, чтобы разглядеть и рубец, и до этого незаметный гвоздик с сердоликом в левом ухе — значит, владелец женат или хотя бы был женатым.       — На той тропе чуть дальше завал, — Алим откидывается на спинку кушетки и изучает собеседницу. — Своими глазами видел. Мы пытались разобрать, но было тщетно. Пришлось отправлять одного из нас на подмогу.       Ильм поджимает и вторую ногу, внимательно слушая.       — На другой тропе была засада, поэтому дуралей полез через завал. Камень стоял непрочно, парниша-то и оступился. Да-а, жалко. Мелкий был, лет девятнадцати, — баши криво усмехается, умолкает на секунду, но тут же добавляет: — Забавно, на тебя похож, и тоже с Мерана. Не знаешь, может родственник твой? Нихр звали.       На Ильм словно обрушились все горы Поррея. Вот именно в этот момент стало понятней, почему Алим сразу узнал её и согласился на сопровождение.       — Мой брат, — торговка чувствует, что стало нечем дышать. — А по отцу?..       — Азал.       Теперь Ильм впервые хочет плакать уже по-настоящему, но держится, глядит на караванщика пронзительно, не моргая. По его вине погиб самый близкий и дорогой для Ильм тушканчик, пусть и разошлись с ним на не самой благозвучной ноте, и она уже не знает, брать ли с лап Алима грязные деньги.       — Похоронить не успели. Коррон, тот алимский проводник, был в доле с головорезами и сдал нас.       — И осталась одна дорога?       — Да, через хорьков. Они пропускают, но за большие взятки.       — Ты! Ты что, иллей пожалел?       Минутная печаль сменяется на злобу, и Ильм чуть ли не срывается, чтобы сломать об колено трубку скряги и выцарапать его глаза.       — Пожалел, — Алим двигает подсвечник и вздыхает, будто говорит о дождливой погоде. — По правде говоря, тебе я тоже сначала не хотел платить.       — Какой же ты!.. — Ильм вскакивает, не находит слов и плюхается на подушку, потирая горячий лоб. — Надеюсь, у тебя нет детей. Я бы не желала оставить их без отца.       Алим жмёт плечами, подпирает щеку кулаком и смотрит, как Ильм, которой невмоготу сидеть, проходит от стены к стене, машет хвостом и бормочет что-то, а затем выхватывает мешок с пожитками с пола и уже на пороге, всхлипывая и одёргивая лёгкую ткань шатра, огрызается:       — Алим, знаешь что! Не возьму у тебя ни граны, старый ты обмудок.

***

      Покрытый известью с одной стороны камешек, отколовшийся от стены, отлетает с такой силой, что возвращается под ноги Ильм, — и она снова его пинает, сыпля проклятиями на караванщиков и по многу раз упоминая покровительское имя. Глупый Мхет не уберёг своего сына и её любимого братца, и Ильм думает, что все россказни на её ушастую голову приходят лишь потому, что в последние ночи луна убывает. После гаданий на кофейной шелухе и десятков предсказаний прапрадеда и юго-западных скорпионовых шаманов: начиная с того, в какую минуту встанет солнце, и заканчивая числом рождения первенца, — девушка несильно верит в приметы, но сейчас так зла, что готова поверить в искренний бред.       Этот старый хвостатый заливало намеревался если не придушить Ильм и скинуть труп с утёса, то точно придержать обещанную ей долю у себя или, даже вероятней, присвоить награбленное. И чем Алим лучше встреченных на тракте бандитов? Да ничем, разве что тушканчик по виду.       — Ильм-Карра! Ильм!       Этот пронзительный визг, будто у подростка с ломким голосом вживую отрывают по конечности, Ильм узнает везде.       — Чего тебе? — она подавляет в себе желание нагрубить и натягивает на лоб шейлу.       — Я всё слышал, — Набха, чуть запыхавшись, сгибается, а впившиеся в колени когти неизменно обтекает ртутное кольцо. — О чём с Алимом болтали.       — Ну так радуйся, — Ильм разворачивается почти вплотную к торгашу. — Получили, что хотели? Деньги при вас, валяйте, куда вы там собирались.              Набха то открывает рот, то закрывает, смотрит, как Ильм тычет пальцем в его впалую грудь, и проникается таким сочувствием, что не хочет перечить.       — Ты ведь всё знал! Знал про Нихра, про фреток, и ничего не сказал.       — Знал, — гнусаво подтверждает тушканчик и терпит слабый удар по перекошенному плечу. — Но мы не виноваты, то была идея Алима.       — Проваливай уже.       — Ильм, ты что, пьяна?       Она, не дожидаясь вечера, успела прикупить на местном рынке полынной настойки и теперь направлялась туда, где могла в одиночестве вылакать остатки того, что плескалось в бутылке под спущенным рукавом, — да не судьба. Набха шарится по карманам на поясе, спешно лязгает заклепками, а как находит нужную вещицу, поднимает глаза и видит, что Ильм, плюнув ему под ноги и растерев пяткой, уходит вдоль улочки.       — Послушай, Ильм, — Набха вновь её нагоняет и разворачивает плечом к себе. — Дело есть.              В ладони оказывается серёжка — знакомое золотое колечко с пятью подвесками — и, кажется, она тяжелее, чем та, которую торговка так и не сносила, пока была в девках.       — И зачем оно?       — Мекка попросила передать.       — За-ачем?       — Не знаю, — Набха хмурится и мнёт ноющий шейный позвонок — кривая спина даёт о себе знать. — Сказала, делай что хочешь. Тут недалече ювелирная мастерская, заведует Раух, — говорит, лучше отнести к нему. Платит за золото хорошо. Напротив часовни, не проглядишь.       Ильм смотрит вопрошающе, с утихающей злобой, перебирая в пальцах цепочки, и учащённо моргает.       — Скажи, ты украл, да?       — Это ещё почему?       — Набха, не прикидывайся идиотом, — Ильм подцепляет серьгу между коготками и суёт тушканчику под нос. — Она сва-деб-на-я.       — И что с того?       — Дура-ак! — торговка отправляет прикрасу за пазуху, по привычке подтягивает кушак и строит такую снисходительную морду, что у Набхи сводит побитые скулы. — Яваш так же говорил! Все вы, все вы... одинаковые.       Сил простаивать посреди улицы уже нет, и Ильм опирается спиной о пустую бесхозную бочку, принюхиваясь к бутылочному горлышку. Во рту пресно, голова болит, а накатывающую сонливость разбавляет разве что гул городской толпы.       — Ильм.       — Чё ещё?       — Хочешь, я свою часть от выручки отдам?       — Иди уже, — тушканка отмахивается и припадает щекой к ещё холодному стеклу. — О жене подумай, дурак.

***

      Связки серëжек и колец звякают по деревянной дощечке, служащей прилавком, и ювелир тут же принимается разглядывать добро. Берëт в лапы, вертит и так, и сяк, подрагивает кончиком носа, что-то даже кладëт на зуб. Ильм выжидает не дыша, словно стоит на каторжной площадке, а Раух изредка поднимает на неë глаза — один забавно сощурен и искажëн увеличительной линзой — и расплывается в благодушной улыбке.       — Милочка, не поделишься, откуда у тебя эта вещица? — мастер крутит меж указательным и большим пальцем слегка приплюснутый с боков серебряный перстень.       — Не помню, — честно отвечает Ильм — таких колец было предостаточно, чтобы забыть, когда и у кого прикарманено каждое — и, надвинув головной убор на брови, кренится вперёд.       — Эка! Зря, что не знаешь, — мастер подносит кольцо ребром и показывает орнамент. — Ковка-то крысиная.       — Так разве отлична от здешней?       — Вишь, — говорит, — на узорчике листья дубовые.       Ильм приходится почти перевалиться за прилавок в попытках разглядеть мелко выгравированную картинку. Кольцо в самом деле не для тушканчика ковано: широкое и большое, на девичье запястье сгодится как браслет, а с наружной стороны красуются веточки дуба. Ильм, названной как вяз, — прародители, в своë время бывавшие на Лэйских степных владениях, знавали это растеньице от местных хорей, — не довелось видеть ни вяза, ни дубового дерева, ни самих крыс, и только-только удалось поглазеть на покорëженных хорьков, а те на две головы выше любого рослого земляного зайца.       — Находка так находка, — Раух трогает увеличительное стекло за оправу, увлечëнно кусает губы и заглядывает во внутреннюю сторону.       Внутри красуется какая-то надпись, до безобразия неразборчивая и написанная то ли на всеобщем, то ли на крысином языке. Мастер вздыхает и кладëт украшение на стол. Тушканчики в речи потребляют разве что поррейский и единично всеобщий, а письменность** — те самые односложные закорючки, — дай покровители, знают городские обитатели. Надо бы так, интереса ради, попросить лавочника Шхерта, который пять лет сидел в крысиной крепости за убийство имперского матроса, — а вот нечего было раззевать длиннющие резцы, —перевести хотя бы алфавит.       — Четыре десятка за всë.       — И за алюминий? — Ильм пододвигает чёрные перстни и подвеску.       — Чего нет? И алюминий давай, — мастер сгребает цацки в кучу и смахивает в горсть со стола. — В хозяйстве всяко пригодится.       — И как оно? — торговка спрашивает с неподдельным интересом, осматривая помещение. — Хозяйство?       — Потихоньку, — Раух уже закрывает шкатулку на ключ, и голос его так простодушно и приятно звучит, что Ильм вострит уши. — Не смотри на бардак, обычно тут чище.       В мастерской тепло, пыльно, пахнет раскалённой печью и совсем немного ладаном.       — А сколько за золото?       — Смотря какое, — ювелир потирает короткую бородку. — Серебро всë ж поболе стоит, я бы дал и пятидесятку.       — И что ж не дал?       — Ишь! А покуда мне знать, что не промотаешь?       Ильм хихикает, расслабившись, и совсем не хочет прирекать зажмотившему десяток иллей кузнецу по золоту.       — У нас, в шахтах, серебра хоть сено жуй, — Раух красноречиво постукивает костяшками по крышке сундучка. — Никто на золото не смотрит, — вот это металл, благородный. Знаешь, милочка, оно тебе идëт, носи его почаще.       — Ха-ха, знаю.       — Имей в виду.       Подтянув ворот туники, Ильм достаëт серьгу, что принëс Набха, и кладëт на всю ту же дощечку.       — А-а, замужем? Как жаль, — грустнеет мастер. — Поздравляю.       — Рано поздравляешь. Хочу вот серьгу сдать.       — Ох. Жених помер, что ль?       — Некому ещё помирать, — Ильм хмурится и волочет хвостом по полу. — Знакомые подогнали, посоветовали отдать дуэйскому ювелиру.       Раух берëт серëжку, рассматривает, и его вид снова меняется на озадаченный.       — Кто тебе его дал?       — Говорю, знакомые. Подарок.       — Так оно же свадебное.              — Я то же самое сказала, — жмëт плечами девушка.       — И ношеное вдобавок.       Раух, ещë раз присмотревшись и принюхавшись, фыркает.       — Ну это я ни с каким другим не спутаю. Верни обратно, откуда свистнула. Не возьму.       Ильм смотрит в искреннем недоумении — Мекка и Набха ушли с остальными караванщиками уже как два дня назад, и в городе остался только Жайшын, — и забирает серьгу с прилавка.       Раух отсчитывает ровно сорок белых***, связывает в мешок, и, вложив его в ладонь девушки, говорит тише обычного:       — Если ещё что будет, захаживай.