Liebe

***

      Окна открыты нараспашку. Белые шторы, словно красавицы в длинных платьях, танцуют причудливый танец, где ведут офицеры — ветряные порывы.       Небо серое-серое. В комнате светло, но нет ни одного солнечного лучика. Она любила солнечные дни, которые были такой редкостью в Северной столице, что их количество в году можно было пересчитать на пальцах обеих рук. Она так любила это ощущение тепла на своей коже, потому что оное способно ей было дать лишь солнце.       Именно поэтому она просила отъезды.       Нет. Не просила.       Она умоляла.       Она почти на коленях перед ним стояла, лишь бы уехать подальше. Лишь бы стоять в тишине и ощущать лучи солнца на своей коже где-нибудь в Путивле или любом другом незначительном городке. Только она и солнце. Но, к сожалению, он и раньше практически никогда не пускал её никуда одну. А после того, как она стала законной супругой его сына, Тамил Омутов имел над ней безусловную власть. Казалось, в тот день, поставив роспись на бумаге, она потеряла солнце. Она потеряла себя.       И вот сейчас небо серое-серое. В старом особняке в Путивле гуляет сквозняк и тени, главная из которых сейчас кладёт свои большие ладони на её голые пышные плечи и гладит их, словно она фарфоровая статуэтка.       Так бережно и нежно.       Душащая нежность.       Пожалуй, именно так и можно было описать его отношение к ней. Этот человек был способен задушить тебя не только руками или приговорить к виселице, пытка чувствами не сравнится ни с чем.       А ей хочется если не солнца, то кричать. Кричать, прямо как эти ласточки, что бросаются из-под карнизов, словно самоубийцы в Сейм, чтобы избежать ужасов голодомора. — Пытаешься изобразить на своём личике эмоции Ярославны? — Он произносит это тихо, наклоняясь к её уху. Его руки перемещаются вниз и с благоговением поглаживают её живот. — Onkel, вы же знаете, что я не умею плакать. — Она говорит надрывно. — Так как мне изображать её плачь, если я и плакать не умею и Игоря не имею?       Вниз полетели ещё две ласточки. Вдалеке сверкнула молния, а после раздался раскатистый звук грома. Казалось, что птицы кричат за неё, а небо плачет.       Плачет уже пятые сутки.       За время их «отпуска» ни разу не выглянуло солнце.

***

      Свинцовые тучи висели над Путивлем уже пятый день. А уже более года как не госпожа Блуд, упорно отказывающая называться Омутовой, пытается не плакать вместе с этим небом, которое, казалось, преследует её. Она не видела солнца уже… Год? Точно, целый год. С тех самых пор, как они вышли после венчания, солнце скрылось за тучами. Уже год, как она пишет письма к своему солнцу. И сейчас она вновь сидела перед исписанным округлым и мелким подчерком листом. Её рука с перьевой ручкой зависла в сантиметре от письма. «…Милый мой друг, мне кажется, что я умираю. Смешно? Мне тоже смешно. Знаете, такая жалкая смерть и отнюдь не физическая. Нет, каждая женщина, носящая под сердцем божий дар, испытывает не самые приятные состояния. Помните, вы мне рассказывали о том, что женщина прогневала Бога. Но я до сих пор не понимаю, чем? Тем, что просто захотела стоять наравне с вами? Если Господь создавал нас по своему образу и подобию, то почему предпочтения он отдаёт именно мужам? Видимо от того, что они походят на него своей безудержной жестокостью. Да, я могу говорить о жестокости. Ведь я умираю, а, может, уже умерла. Nicolas… Он винит меня в этом. Да, он всё ещё мил, но я видела, как он жёг рисунки со мной в день нашего с господином Омутовым отъезда. Не находите ли вы это забавным? Nicolas всегда был для меня богоподобен. Брат… Имею ли я право его так называть? И имела ли когда-то? Я лишь породистая лошадь, которую забрали лишь для того, чтобы выносить наследника, и не более. Нет, Nicolas не богоподобен, а отец – да. Господин Омутов воплощение жестокости. Что может быть хуже внушения пусть и маленькой надежды? Он же дал мне поверить, что я могу быть человеком. Знаете, он, и правда, Господь. Лилит же тоже верила в то, что она человек, но как только она почувствовала, что равна мужу, Всевышний отправил её в ад… К чему я вам это рассказываю, милый друг. Вы же никогда этого уже не узнаете. В Путивле уже пятый день льют дожди. Я слышу, как кричат ласточки, когда пикируют. Мне так хочется к ним, раз уж вы оставили при себе солнце, милый друг.»       Она аккуратно приподняла письмо с ещё не просохшими чернилами и перечитала строки, а после начала рвать лист на мелкие клочки, пачкая свои пухлые пальчики в чернилах. Дверь в её комнаты приоткрылась и вошла низкая чернокожая служанка. — Госпожа Омутова, Николай Тамилович приехал, — её бездонные чёрные глаз следили за тем, как медленно крошечные кусочки бумаги отлетают на пол из-за порывов ветра, — Господин Омутов просит вас присоединиться к полуденному чаю.       Девушка продолжала рвать письмо. За окном послышались крики ласточек и громыхание от вновь приближающейся бури. — Блуд… — Простите, моя госпожа… — Служанка удивлённо приподняла брови. —Mein Nachname ist Blud! — Девушка резко встала из-за стола.       Её голос был хриплым, будто бы сейчас она расплачется. Однако лицо уже более года как не госпожи Блуд, упорно отказывающейся называться Омутовой, было спокойным, напоминающим маску из фарфора. Её белые локоны трепали порывы ветра, усиливающиеся из-за приближающейся грозы. — Mein Nachname ist Blud…

***

      За массивным столом из морёного дуба восседал господин Омутов. Его чёрный, как воронье оперенье, мундир плотно облегал широкие плечи.       В полумраке из-за закрытых наглухо портьер и слабого света настенных жёлтых ламп, казалось, что взгляд его был настолько же хищен, как у этой птицы. А ведь на их семейном гербе был изображён именно ворон. Тамил был слишком похож на эту птицу. И уже не было понятно, то ли образ наложился на родоначальника фамилии, то ли эта почти громовая птица и была любезно с него же и списана.       Когда Николай и Стасья были детьми, она любила приходить к названному брату в комнату и читать истории, пока служанки не замечали, исходящий из-под двери якобы давно спящего наследника, свет от пары свечей. Любимой историей Николая была легенда о великом вороне, охраняющем богов и сопровождающем умерших в последний путь. Николай верил, что они были потомками великого ворона. Стасья лишь смеялась. Он уже и не помнил, как она смеётся... — Ты позоришь наше имя, Николай. — Тамил презрительно смотрел на сына, склонившего свою голову. — Прикажешь мне нанять тебе нянек вновь? Чтобы они потом присматривали и за Империей тоже, ведь наследник Палача может проиграть её цыганам в карты? И двух дней не прошло с нашего отъезда, как мне пришло известие о твоих подвигах.       Николай скрипнул зубами и сжал руки в кулаки, но так и не осмелился поднять глаз на отца. Он пытался терпеть. —Думаю, ты более озабочен поиском нянек для твоего нового птенчика.       Тамил усмехнулся и приподнял бокал с виски, сделав глоток. — Ненависть к собственному ребёнку, сын. Как же ты жалок.       Николай вскочил со стула, продолжая сжимать кулаки. Его синие глаза полыхали праведным гневом. Стасья сравнивала их цвет с горечавкой.

«— Nicolas, посмотри какие они красивые! — Девчушка лет двенадцати с растрёпанной белой косой протягивает такому же юному мальчику с пышными чёрными кудрями справочник по ботанике. — Их цвет прямо, как у твоих глаз!

— Gentianafrigida. — Мальчик медленно прочитал название на непонятном языке. — Красивая…

Девчушка улыбнулась, и в её серых глазах засияли искорки, Николай очень любил, когда они появлялись во взгляде его названной сестры.

— Мистер Август на сегодняшнем уроке прусского рассказал историю о том, как он побывал в Альпах и видел их!

Она нетерпеливо размахивала руками, как всегда было, когда рассказывала Николаю про то, что её вдохновило.

— Он сказал, что они появились, когда птица счастья обронила своё перо в горах, и считается большой удачей найти их! Как думаешь, я смогу их найти?

— Конечно! Но тебе не будет тяжело тащить эту громадину с собой? Ты два раза чуть не упала, пока её несла.

— А ты всё видел?! И даже не пытался помочь!

Мальчик рассмеялся. Она надула свои щёки и скрестила руки на груди.

— Ну, ладно, прекрати. Хочешь я её тебе зарисую, чтобы удобно было искать потом? Листочек же легче книги.

— Конечно хочу! И тогда ты найдёшь её вместе со мной!

— Каким это образом?

— В каждом произведении искусства есть кусочек мастера, и если бы ты старательно учил продажский, то давно понял это! »

      В голове Николая стояло лицо счастливой названной сестры, которая никогда не найдёт горечавку. Которая никогда не попадёт в Альпы. Которая умирает. Та девочка с горящими глазами умирает с тех пор, как они вышли из храма. — Пусть я и жалок, но я человек, в отличие от тебя.       Тамил откинулся на высокую спинку кресла, обитого тёмно-бордовым бархатом. И продолжал с усмешкой смотреть на сына. — Мы для тебя ничего не значим, мы для тебя хуже лошадей! Там ты хотя бы учитывал, что они не хотят спариваться! Ты монстр.       Николай кусал сухие губы и всё сильнее сжимал кулаки. Тамил неторопливо поднялся и направился к стоящему возле окна столику, на котором расположилась новая бутылка виски, подаренная смотрителем Путивля на приветственном балу. — Закончил? — Тамил наполнил свой бокал и повернулся к сыну. Глаза господина Омутова были холодной чёрной бездной. —В этом мире власть достаётся с трудом, что тебе известно лишь по книгам, да и то о пресловутый искусстве. Я сделал всё, чтобы наша семья и дальше оставалась на вершине, и я не позволю сентиментам испортить то, ради чего были пролиты реки крови.       Тамил подошёл вплотную к сыну и схватил того за подбородок. — В этом мире выживают только монстры, сын. И я никогда от вас двоих не скрывал, что её сильная кровь мне нужна лишь для одного. Я надеюсь, что ваш ребёнок пойдёт характером в мою девочку, потому что ты никчёмен.       Тамил с силой откинул сына и тот упал на пушистый чёрный ковёр. — Моя кровь будет править вечно! И для этого я сделаю всё. — Не кровь определяет человека! Даже если в нём будет часть богов, это не поможет ему удержать власть! Эта идея проигрышна, и ты прекрасно знаешь об этом! Кровь это не ты! Ты не сможешь жить и править вечно, отец!       Николай уже кричал, по его щекам катились слёзы. Тамил смотрел на сына с отвращением. В дверь кабинета постучали. — Прочь. — Тамил почти прорычал это слово. — Господин Омутов, Госпожа Омутова отказывается выходить и встречать Николая Тамиловича.       Николай начал смеяться, Тамил торопливо поставил бокал на рабочий стол и направился к двери, резко распахивая её и уходя прочь. — Государство во главе с породистыми лошадьми…       Чернокожая служанка с ужасом смотрела, как сын хозяина практически лежал на ковре, истерически смеясь, и всё повторял и повторял эту фразу.