Liebe

      Трава под его босыми ногами была неестественно зелёного цвета. Ровная, травинка к травинке, словно её выстригали вручную. Вот только некому было её выстригать, ведь среди раскинувшихся холмов, поросших этой самой травой и больше ничем, на сотни километров вокруг не было ни единой живой души. Весь этот пейзаж был сюрреалистичен: серое небо, зелёная газонная трава и только единственная огромная липа, раскинувшая свои ветви, как обезумевший полководец руки над полем боя с уже давно заросшими безымянными могилами.       Он бежит к ней. К этому источающему такой сладкий запах дереву. Он знает, что она стоит там. Он чувствует. Он всегда её чувствовал. С самого рождения, казалось, она безликая и эфемерная качала ему колыбель, ворвавшимися порывами ветра перед самой грозой в начале июля, когда прислуга ещё не успела закрыть окна. Она была рядом, всегда была, и он не первый раз сотрёт ноги в кровь об эту траву, похожую своими касаниями на маленькие бритвенные лезвия. Лишь бы снова почувствовать тепло её рук. Именно почувствовать, а не ощутить, как это было там. Снаружи. Там, где его тело провело пятнадцать дней без еды, лишь бы только он смог снова попасть сюда. В этот сюрреалистичный пейзаж.       За ним тянется кровавая тропинка из следов. Такая контрастная на этой вырвиглазной зелени. Вот только, добежав и жадно глотая воздух, он не увидел никого. Под липой было пусто. А воздух и в помине не пах её удушающим цветочным запахом. Только лёгкая сладость от липы. Он хотел кричать, бить кулаками об этот трухлявый ствол. Но сил не было. И её здесь не было. — Почему… — Его голос был хриплым. Казалось, что он животное, впервые заговорившее на человеческом языке, настолько неестественно он звучал. — Почему ты ей ничего не сказала? ПОЧЕМУ ТЫ…       В этот миг, когда он начал кричать, на его опущенные плечи опустились длинные пальцы. Она пришла, а вместе с ней запах. Такой же приторно удушающий, как и её «любовь», как вся «их» любовь. — Пожалуйста… — теперь его было еле слышно, словно не он кричал мгновенья назад. В холодных и серых, как небо над ними, глазах выступили слёзы. А он шептал, практически и не произнося большинство слов. —… останусь… тобой… пожалуйста… там… больше нет… меня. Я… с… пожалуйста…       А она лишь обошла его и позволила уткнуться в свою пышную грудь, нежно перебирая такие же пепельно-белые, как и у неё, волосы. — Тебе никто и не нужен, meine Liebe*.       От её запаха начинала нещадно болеть голова. А крик от боли, обиды и злости застрял у него в горле. Слова перестали быть словами, а стали лишь всхлипами, словно он захлёбывался. — Ты и один справишься. Мы всегда справлялись. — Голос её был холодный и властный, без намёка на нежность. — Ты сильный… — Я не… Я не такой… Я не такой, как ты… — его тело трясло, и он продолжал хвататься за подол её пышного белого платья. — Я старался, Großmutter*, я правда старался… Я не такой… — И не нужно быть таким, mein Spatz. Ты в сто раз сильнее, чем я, ведь ты моя кровь. Наша кровь крепнет с каждым вздохом, поэтому тебе самое время жить, а не губить себя, ища встречи со мной.       Они стояли, словно слитая воедино статуя. Такие похожие, такие неестественно красивые. Такие нереальные. Дышать больше было невозможно. Его голова раскалывалась, он уже и не ощущал ни себя, ни земли под ногами. И напоследок, перед тем, как судорожно вздохнуть и, открыв глаза, вновь увидеть ужасный электрический свет его добровольно обретённой клетки, он услышал лишь одно слово, произнесённое устами его белокурого и голубоглазого, молодого и надломленного столетие назад ангела: — Прости…