Огонь и розы

      Прошло три недели. Рана затягивалась неимоверно долго, хотя была вовсе не глубокой. Дазай изнемогал от желания встретиться с Чуей, но ему четко велено, что этого делать нельзя до полного заживления. И он ждал. Время тянулось слишком долго. Казалось, оно превратилось в какое-то вещество, тягучее и вязкое. Парень решил, что загрузить себя работой — это самое оптимальное решение проблемы. А поэтому устроиться на две работы было хорошим вариантом. Днем он работал в ресторане официантом, а в ночную смену охранял младшую школу. Несмотря на его щуплый вид и нездоровую худобу, он довольно вынослив. Между сменами было четыре часа, и это время Дазай тратил на сон. Слишком сложно, но тот не жаловался. Последние деньги он потратил на оплату электричества и воды. На еду занимал у Куникиды. Парень решил в корне поменять свою жизнь. Неужели все налаживается?       А затем прошло несколько месяцев. С каждым разом из ран, оставленных на ритуале призыва, вытекало все больше крови. Но и затягиваться порезы стали намного быстрее. После каждого раза Осаму становилось все хуже и хуже, но ощущение счастья и эйфории после встречи со своей любовью всей жизни давало силы каждый день вставать, ходить на работу, готовить еду, убираться. Чуя, даже мертвый, помогал Дазаю жить.       Осаму гонится за призрачным счастьем и загоняет себя в мышеловку. Вернее, он уже в мышеловке, но продолжает бороться, улыбаясь препятствиям, ведь прямо перед ним, совсем близко, лежит заветный кусочек сыра. Вот его счастье — видеться с Накахарой, забывая факт того, что это уже не его любимый Чуя, а что-то другое.       Очередной день после тяжелой работы официантом закончен. Как повезло, что сегодня не его смена в школе. Осаму может поспать побольше, а перед этим заняться домашними делами, но он не спешит. Глянув на свое и без того исполосованное шрамами запястье, он убедился, что совсем недавний порез вдоль вен уже затянулся. Даже шрама не осталось. Будь Дазай в здравом уме, он бы давно что-то заподозрил, ведь в самый первый раз его телу потребовалось аж три недели на то, чтобы восстановиться, но сейчас и трех дней достаточно. Но Дазай не замечает этого, или скорее отказывается замечать.       Осаму открыл квартиру ключом и ввалился в нее, наспех снимая обувь. Как-то раз Чуя отругал того за то, что он совсем перестал следить за их домом, и с тех пор парень старается держать квартиру в порядке, даже двери закрывает. Забежав в комнату, юноша прямо в белой рубашке и черных брюках упал на пол. Перед ним пентаграмма из соли, по краям пять свечей, рядом новенькое острое лезвие. Все было готово еще с прошлого дня, только вот времени все не было. Зато сейчас у него есть целая ночь.       Закатав рукав левой руки, юноша взял лезвие и, вдохнув поглубже, с силой полоснул по предплечью. Дазай решил, что ладонь резать не практично, ведь левая рука используется в повседневной жизни, следовательно, постоянные действия не дают ране зажить. Резкая боль пронзила иглами тело парня, но он стиснул зубы, не издав ни единого звука. Из образовавшегося пореза засочилась кровь. Капли падали на соль, и постепенно пентаграмма становилась красной. Когда ритуал с кровопролитием был закончен, Осаму успел потерять довольно много крови, а она все не останавливалась и капала на пол — должно быть, он полоснул слишком глубоко. Единственное, что сейчас волновало парня, так это то, что он может запачкать белоснежную рубашку, в которой ему еще завтра идти на очередную смену. Быстро взяв бинты, тоже заранее подготовленные, парень принялся туго забинтовывать руку, дабы хоть немного остановить поток алой жидкости.       Наконец, одежда была спасена от попадания на нее капель крови. Осаму, был пусть и уставший, но перевозбужденный от предстоящей встречи с любимым. Сев на колени, он положил шляпу на середину и принялся читать уже выученное наизусть и отскакивающее от зубов заклинание. Все затряслось, потом резко остановилось. Появился уже привычный черный силуэт. За пару секунд он стал больше напоминать Чую. Тот, уже по привычке, поднял с пола шляпу и надел ее.       — Я успел соскучиться, — радостно проговорил Осаму, улыбаясь до ушей и вставая на ноги.       Накахара, все это время паривший в воздухе без какой-либо опоры, опустился на пол. Он ответно улыбнулся и протянул руку к парню, касаясь его подбородка. Дазай поддался и шагнул к нему вперед. Их губы соприкоснулись в легком поцелуе.       — Из чего ты состоишь? — внезапно спросил юноша, чуть отстраняясь.       Чуя пожал плечами и снова прикоснулся к губам Дазая. Он легко проник языком в его рот. Ощущения были иными, нежели когда они целовались еще при жизни. А еще Дазай заметил, что Чуя не дышит. У него нет ни пульса, ни дыхания. Он выглядит как настоящий мертвец: такой же неестественно бледный, скулы впалые, под глазами черные синяки. Но это ничуть не пугало парня.       Рыжеволосый отстранился и чуть улыбнулся. Осаму положил руку на его холодную щеку и стал поглаживать, не переставая любоваться своим парнем.       — Какая по счету эта встреча? — задал вопрос юноша, ответно смотря в глаза Дазаю.       — Двенадцатая, — без всяких раздумий ответил парень. Он считает каждую встречу и каждый день до новой, — Почему ты спрашиваешь?       Чуя призадумался. Или Осаму это показалось, но тот замолчал. Потом внезапно убрал руку парня со своей щеки.       — Ты же знаешь, что за все прийдется платить по счетам? — спросил он, смотря в глаза Осаму, а тот так и тонул в этом бездонном океане.       — Еще как, — ответил он, ни чуточки не напугавшись. Он взял руку Чуи и сплел их пальцы, — Какова цена?       — Твоя жизнь.       В воздухе повисло молчание. В голове раз за разом прокручивались эти слова. Жизнь. Неужели все то, что он испытал, оказалось ложью? Что конец придет так быстро? Дазай так хотел бы остаться здесь и просто мило беседовать с парнем, не думая ни о какой расплате. Увы, это жизнь.       — Я — это не он. Уже давно не он, — снова подал голос Накахара, разрывая минутное молчание, — Чуя мертв и не вернется больше никогда, а я всего-лишь его душа, лишенная доброй половины эмоций, которые можешь испытывать ты, — такие тяжелые слова ему давались с легкостью. Оно и верно: это давно уже не его любимый Чуя, — Ты окреп и больше не нуждаешься во мне. Пора бы двигаться дальше.       Осаму судорожно затряс головой. Его глаза округлились. Он так не хотел слышать слова прощания. Это резало по его израненному сердцу.       — Но ты зашел слишком далеко, — продолжал Накахара, сжимая руку юноши, — И больше не можешь отступить назад. Твое тело достаточно впитало моей энергии, — после этих слов рыжеволосый провел свободной рукой по перебинтованным предплечьям парня, — Я — не твое спасение. Я — твоя смерть.       Кареглазый застыл, пытаясь понять смысл стольких слов и переварить их у себя в голове. Он проморгался, но перед ним все так же стоял Чуя. Или не Чуя? Кто этот парень? Они целовались, обнимались, держались за руки, и все это было лишь планом убийства его самого? Такого не может быть. Это же его любимый мальчик, его красивая роза, не увядающая никогда. Он сохранил свою красоту. Эта Роза больше не завянет, но и не распустится до конца. Она застыла во времени. Она останется забальзамированной навсегда. Ее шипы пропитаны ядом, и хватит одной раны, чтобы яд попал в кровь и начал медленно и мучительно убивать. Дазай попался в эту ловушку прекрасной розы с острыми шипами.       — Ты убьешь меня? — тихо спросил Дазай, широко раскрыв глаза.       — Прости, скумбрия, — проговорил Чуя, улыбаясь и протягивая руку шатену, — Пойдем со мной.       Осаму выдохнул и улыбнулся в ответ. Он, не колеблясь, вложил свою руку в руку Чуи. Он давно принял решение. Чуя притянул Дазая к себе, заставляя впервые переступить черту и зайти в круг пентаграммы. Рыжеволосый, не медля, поцеловал его, а Осаму обвил его тонкую талию руками, впервые обнимая его как раньше.       — Больно не будет, — оторвался Накахара и проговорил это тихо-тихо, будто это могло его задеть, что совершенно не так. Чуя давно мертв, а это — его оскверненная душа, и Дазай не держит на него вины. Он лишь блаженно улыбался и снова прильнул к таким желанным, пусть и холодным и бледным губам.       Пентаграмма загорелась ярким пламенем. Мгновение и огонь перескочил на Дазая, но тот не чувствовал боли, лишь облегчение. Его кожа горела и плавилась, а он лишь продолжал целовать Чую. Теперь уже не будет никакой боли. Теперь уже они будут навсегда вместе.       Такая сильная и в то же время губительная любовь в их жизни. Так жаль, что она стала последней. Так жаль.