Король и Шут

Я ведь не из робких Всё мне по плечу Сильный я и ловкий Ветра проучу!

* * *

На каждую деревню издавна приходится по местному чудаку. Простофиле-дурачку, ежели угодно, который не делает ничего дурного, а всё равно худая скоморошичья слава шагает с ним ноздря в ноздрю, не отставая ни на шаг. Взрослые глядят как на малахольного, а дети глумливо тычут пальцами и хохочут, лишь завидев его, босоногого, на улице. Никто не относится к нему всерьёз. В глазах толпы он гороховый шут, над которым можно от души потешиться, да припугнуть полоротую непослушную ребятню, будто грозным Бабаем. Никто не знает, что на деле шут этот бескорыстно добрый и простодушный малый, каким не всегда бывает иной ребятёнок. Ни на кого зла не держит, а коли пускает злобу в душу, так отходит быстро. Зовут его Минюшей. Или, как повелось из-за давней лубочной истории (в которой Минюша выступил главным героем, застряв головой в глиняном горшке. До тех пор он не высвободился, пока не врезался в заборину и посудина не треснула на двое) — Горшком. Прозвище не из благородных, но Минюша не горюет. Только по первости сердится, когда шебутная ребятня усердно таскает под дверь хаты ночные горшки. В порыве может он наворотить делов, что сам себе становится не рад. Порой так осерчает, что невмочь Минюше вовремя примолкнуть. Часто бывает бит он местными мордами за свой бескостный язык и благой мат, разносится далеко по окрестностям. В один такой раз Минюша задарма лишается нескольких передних зубов и начинает походить на упыря, поднявшегося из могилы, чтоб стращать местных пропоиц, приближая им кондрашку. И изредка, сам того не ведая, излечивая особо впечатлительных любителей горилки от пьянства. Некоторые от вида бледного шатуна-Минюши зареклись впредь напиваться до зелёных чертей. Будучи по натуре своей неверующими, тогда они наперебой крестились и поминали господа бога чаще, чем за всю свою грешную жизнь. Минюша гагарил в покатуху из кустов боярышника, обрывая мясистые ягоды и набивая ими подол. Чесслово, чуть не помер, перебудив всех собак в округе. Вдоволь объевшись ягод, он скрылся с места преступления. Минюша хоть и был худ, как тростиночка, но росту вымахал богатырского, посему незаметно слинять оказывается тяжко, но упорства ему не занимать. Минюша по характеру смелый, ловкий и не обезображен робостью. Не гнушается, словом, перемахивать через щербатые соседские изгороди и воровать душистую малину и наливные сахарные яблоки. Коли попадается на глаза хозяевам, с озорным гоготом делает ноги от выскакивающих на улицу баб. Те, размахивая поварёшками, не шибко дуются на Минюшу: многие ребятишки шкодят и ругать их без толку, как и ругать блаженного Горшка. Поди поймай длинногого и оттягай за уши! В общем, на вольных харчах живётся Минюше неплохо. Можно сказать, хорошо ему живётся. Особенно летом, когда ни печку топить, ни о еде задумываться не надо. Только вот ведь незадача! В деревне, сколько он себя помнит, всегда было до ужаса ветрено, будто стоит она в центре розы ветров (что это такое, Минюша знать не знал, но звучит красиво). Разыгравшись, Ветер рвёт крыши из древней, посеревшей от невзгод соломы на допотопных мазанках с корнем, оставляя видавшие виды хатки обескровленными. Иногда Минюше чудится, что порывы свирепствующего Ветра больше походят на лукавый смех и озорной разбойничий свист, чем на вой простой непогоды. До поры до времени он не придаёт чудны́м догадкам значения, как и все стараясь не появляться в непогоду на улице. И, уповая на удачу, что в этот раз озорник-Ветер не заиграется. Потому как сомнений в том, что Ветеру под силу его, костлявого и худого подхватить вместе с крышей не возникает. Однажды, в один из ненастных вечеров, когда хозяева не пускают за порог даже дворняг, Ветер с корнем рвёт сосны и с удалью великана проряжает лесок. Он свистит, швыряет деревья, о земь раскалывая стволы в щепки, будто они ничего не весят.

И, несмотря на поздний час, В округе вряд ли кто-то спал — Стихия не на шутку разошлась!

Минюша беспокойно вертится с боку на бок, проминая худой и старенький, набитый соломой матрас, с всё большим недовольством слушая, как неплотно прикрытая калитка бьётся о забор с металлическим грохотом. В других домах горит неброский свет рыжих керосинок, отбрасывая причудливые тени ветвистых кустов на подоконники и потресканные стены соседних хат. Когда совсем стемнело, Ветер бросил выкорчёвывать сосны и завывал в печи с таким усердием, будто пытался вынуть душу из невольного слушателя своего сольного представления. Минюша бесталанным пением всё никак не проникается. Спасаясь от душещипательного завывания, сопровождаемого аккомпанементом бьющейся в припадках плохо приколоченной утвари, Минюша накрывает уши подушкой, но и та вскоре перестаёт помогать. Осознав, что спасения нет, Минюша со стоном швыряет рыхлую подушку в заслонку печи. Вскакивает с измятого матраса и, спотыкаясь в непроглядной темноте, нащупывает портки. Можно и без них да зябко. Оказавшись возле входной двери, Минюша косится на одиноко торчащую у порога метлу и прихватывает её с собой. Перехватывая удобнее метлу, Минюша берётся за ручку и толкает дверь, но Ветер тут же выдёргивает его наружу, вырывая ручку из пальцев и звонко ударяя дверью о стену. Ели натужно скрипят, с опаской клонясь к самой земле, и Минюше делается немного боязно, но он быстро справляется с порывом забежать обратно в дом, храбрится.

Но вдруг какой-то парень с криком побежал И принялся махать метлой:

      — Ах, Ветер, негодяй, ты спать мне помешал… А ну-ка выходи на бой! И Ветер закружился, заметался, обдирая молоденькие кусты смородины и захохотал:       — Ты, видно, действительно в ссоре с головою, раз хочешь с Ветром воевать! Сильный порыв воздуха будто играючи дёргает за растрёпанную шевелюру метлы, но из рук, издеваясь, не вырывает. Минюша сердится: резко тянет на себя, и Ветер внезапно отпускает прутики, звонко рассмеявшись. «Всё-таки это настоящий смех», решает для себя раздосадованный Горшок. Не удержавшись на ногах, он заваливается назад, присаживаясь на землю матушку. Под несмолкающий хохот Ветра, опираясь о всё ту же метлу, упрямо и пружинисто вскакивает на длинные ноги. Не дожидаясь, когда негодяй угомонится, Минюша сопит и с воинственным воплем принимается без разбору махать метлой, целясь туда, где воздух клубится, будто бы закипая. Со свистом рассекая воздух древком, Минюша крутится вокруг собственной оси, как неугомонный волчок. С каждой секундой его силы идут на убыль, потому что сопротивление воздуха похоже на сопротивление воды и отказывается поддаваться напору, как бы он не пыжился. Ветер с задором хохочет и очередным сильным порывом растрёпывает нечёсаные Минюшкины вихры. Он отплёвывается от длинных волос, так некстати закрывших обзор. Минюша вновь хвается за метлу, но уже обеими руками, в то время, как Ветер пуще прежнего разражается звонким мальчишечьим смехом и воронкой в человеческий рост спускается к земле, разбрасывая вокруг себя пучки сена и прутья, некогда бывшие метлой. Горшок пучит глаза и забывает обо всём, что хотел сказать. Воронка вихорька вытягивается и всё сильнее напоминает молодого парня. Человек из ветра выходит неважный: полупрозрачный, низкорослый и с дикой улыбкой во весь рот, со смешливыми ясными глазами.       — Это ты выл в моей печке! — Минюша ошарашенно таращится на Ветра, нахально уперевшего руки в боки.       — Я звал тебя! Хотел посмотреть.       — Зачем на меня смотреть?.. — теряется Минюша.       — Ха! Известно зачем. Все подряд про тебя толкуют! «Горшок чуть в старый колодец не свалился, так ему и надо! Горшок чуть в пруду не утоп!» Горшок то, Горшок сё! Везде только про твои злоключения и слыхать, — передразнивает соседей Ветер и хватается за древко.

Но парень не сдавался и метлой махал И впрямь неплохо с Ветром воевал, А Ветер становился злей…

Как будто в танце они разворачиваются вместе с метлой, оказываясь по разные её концы. Ветер тянет метлу и Минюшу к себе. Они доходят до кромки, где начинается буйное пшеничное поле. Минюша в пылу разбирательства даже не сразу соображает, что по пояс оказывается в колосках. Его завораживает улыбка, мелькающая на странно-красивом просвечивающем лице. Он списывает её на странность негодяя-Ветра. На самом деле, этот негодяй, целиком одна сплошная странность.       — Что же ты творишь…?! Метлу со свистом вырывает прочь и подхваченную Ветром, уносит далеко-далеко в поле. Она теряется в густо растущих золотых колосьях. Минюша не успевает предпринять попытку бегства, когда ноги его перестают ощущать твердь и стремительно отрываются от земли.

А после этого спокойней стала ночь — Исчез во мраке дуралей!

Инстинктивно Минюша приникает ближе к тому, что его удерживает от неминуемого падения вниз, к тому, что сберегает его от страшной гибели. Ветер нагло дышит прямо в лицо, обнимая Минюшу всего разом. Пугает нечеловеческая сила необузданной дикой стихии, ведь Ветер не человек. Принимает облик близкий к людскому, но остаётся неприрученной, свободной силой, ощутив которую на себе, Минюша пугается не на шутку. Здоровые сосны в руках Ветра превращались в щепки. Что же тогда он может сделать с ним?.. Горшок замолкает, не в силах выдавить и звука, потому как горло сдавливает не только спазмом животного ужаса, но и ледяными порывами воздуха, бьющими в мертвенно побледневшее лицо, обжигающими глотку. Мешающими дышать.       — Открой глаза, — ласково просит Ветер, целуя в щёки. Минюша жмурится ещё крепче и отказывается открывать красные и слезящиеся глаза, потому что дыхание Ветра холодит подсыхающие дорожки горячих слёз.       — Не упрямься, не бойся меня, — голос звучит у самого уха и Горшок неловко уворачивается. — Зря, Минюша, многое теряешь. — Горшок напуганно сопит. — Погляди… погляди, как красиво внизу, ну! — Ледяные порывы смягчаются. Минюша прекращает дрожать и стучать зубами. Кусает губы, прячет лицо в плече. Ветер вкрадчиво продолжает: — Днём люди: работают в поле, купаются в пруду, валят лес, ребятня резвится во дворах, а сейчас целое небо и никого в нём. Представляешь? — шепчет Ветер. Минюша не представлял и, стараясь себя ничем не выдать, с опаской приоткрыл один глаз и обомлел. Не сдержавшись, Минюша ахнул и сжал руки крепче, потому что теперь помимо страха его переполнял щемящий восторг от вида открывшегося снизу. Ему тяжело вот так с лёту даже приблизительно понять в скольких десятках метров они над землёй, да и не важно это, когда пшеничное поле расстелилось искусно вытканным золотым полотном без единого изъяна, когда иссиня зелёные ели превратились в почти чёрные и стали похожи на маковки шлемов. Повернув голову, Минюша разглядел деревянные хатки, которые с высоты казались аккуратными и не сильно потрёпанными временем и непогодой. До нелепого они похожи на игрушечные.       — Страшно? — Тёплый порыв ласково касается лица, согревает онемевшие пальцы, укутывает целиком.       — Нет… Почему ты меня выкрал? — порадовавшись, что сейчас ночь и румянца на щеках нн видно, спрашивает Минюша.       — Тебя никто не хватится, — просто говорит Ветер и ослабляет хватку, позволяя Минюше на мгновение почувствовать свободное падение.       — Не отпускай меня! — паникует Минюша, взмахивая руками как крыльями и Ветер со свистом вновь подхватывает его. Ветер смеётся и кружится. Деревья внизу волнуются, по пшенице проходят волны. Минюша слышит шелест листьев и травы.       — Нравится? — отсмеявшись и успокоившись Ветер снова утих, присмирел.       — Очень! Очень! Надо было брать меня раньше! Свободные, они нарезают небо, как пирог: на крупные доли, щедро посыпанные звёздами, пока Минюша не убаюкивается, словно в колыбели. Довольный Ветер сбавляет высоту.       — Уже совсем-совсем всё?.. — неразборчиво бормочет Минюша. — Не хочу в хату! И Ветер рванул в поле. Минюша простодушно заглядывает в глаза Ветра, отчего-то решая, что они обязательно должны быть голубыми, как небо, в котором он живёт. Ветер спускается на землю рядом с убранным в пышный стог сеном, легко, будто картонного, опускает Минюшу рядом с собой.       — Полетишь безобразить? — Минюша душераздирающе зевает и с размаху ныряет в рыхлую траву, глубоко вдыхая густой и приятный запах отлежавшегося на солнцепёке сена.       — Позже, — задиристо улыбается Ветер. Минюша ласково и сонно моргает, смыкая чёрные очи, а Ветер пропускает между прозрачных пальцев его спутанные жёсткие волосы. — Спи-и… — перелеском шепчет Ветер и затягивает колыбель, теплом овевая бодливого, натерпевшегося Минюшу:

Лёгкий ветер присмирел, Вечер бледный догорел, С неба звёздные огни, Говорят тебе: «Усни!» Не страшись перед судьбой, Я, как няня, здесь с тобой, Я, как няня, здесь пою: «Баю-баюшки-баю». Тот, кто знает скорби гнёт, Тёмной ночью отдохнёт. Всё, что дышит на земле, Сладко спит в полночной мгле, Дремлют птички и цветы; Отдохни, усни и ты, Я всю ночь здесь пропою: «Баю-баюшки-баю».

* * *

      — Балу, там кто-то есть или мне мерещится? — Один из пастухов протирает глаза, сгоняя сонливость и похмелье. Осоловело таращится на стог.       — Нормальная бормотуха, говоришь?..       — Ну нормальная, чё ты сразу? — Пастухи, не сговариваясь, с опаской плетутся к стогу сена, из которого, как показалось одному, торчат ноги.       — Тьфу ты, Пор! Горшок это, блин, а ты заладил: труп ему подавай видишь ли! — Балу от души отвешивает затрещину не до конца протрезвевшему Пору.       — А как он тут…? — Поручик бессмысленно смотрит на сладко сопящего в стогу дурачка.       — Да какая разница, ёлки-палки? Пошли овец искать… — на этом и порешив, пастухи направились в сторону выеденных овцами плешей, негромко переговариваясь о том, что этой ночью ветер не сильно свирепствовал.

* * *

Его под утро пастухи нашли в стогу — Он очень крепко спал, А Ветер песни напевал ему И кудри ласково трепал… Я ведь не из робких Всё мне по плечу Сильный я и ловкий Ветра проучу!