Моя (не) покладистая Кисэн

Так уж устроены мужчины: могут устоять против самых умных доводов и не устоять перед одним единственным взглядом. Мелодия необратимо приобретает мажорный настрой ближе к финалу, и последняя длинная нота гучжэна постепенно растворяется в звонкой тишине. Совершив резкий оборот, стройная фигура, облаченная в удлиненный дурумаги, замирает на месте так же неожиданно, как надрывно обрывается мелодия, что все это время сопровождала выступление танцора. Легчайший навес цвета спелой вишни, что служит своеобразным отделением от зрительного зала, пропускает насыщенный луч света от прожектора, установленного в противоположном его конце. Овал игривого света, не желая оставлять большую часть танцора в тени, плавно поднимается вверх по фигуре, позволяя зрителю завороженно наблюдать за тем, как переливаются его одежды, легкие и струящиеся ткани которых создают особую эффектную атмосферность. Свет прожектора устремлен в центр помоста, туда, где танцор посчитал нужным завершить свое выступление. Плавный, но расчетливый взмах кистью неоднозначно намекает на финал представления и влечет за собой резкое открытие сложенного веера, закрывающего часть лица танцора, которое на протяжении всего выступления в приятной тени и дополнительной преграде в виде полупрозрачной занавеси, что служила отдельной деталью декораций, разглядеть так и не удалось. Намеренно придавая своим действиям манерной размеренности и неторопливости, фигура медленно, растягивая удовольствие, оборачивается к зрительному залу, когда на все его обширное пространство раздается характерный щелчок, и свет прожекторов гаснет, сменяясь обычным комнатным освещением, которое совсем не портит картинку, но значительно проигрывает на фоне былой выгодной красочности. Свет отражается легким огоньком предвкушения в глазах, обращенных в зрительный зал, где царит привлекательно таинственный мрак, желая насытиться чужим восхищением, человеческим желанием и стремлением продолжать то, чему уже суждено закончиться. Кисть размеренно покачивает легкий веер глубокого черного оттенка с огненно-желтой перьевой оборкой, что придает аксессуару объема и визуализирует языки жадного пламени, такие же, что змеей вьются в узоре его дурумаги, концентируя все внимание на нем, как на единственном объекте, что является центром этой локации. Черный — его жизнь, огонь — его стихия. Сочетание этих цветов и их приближенных оттенков создают особенную композицию дизайнерской одежды, которая сделана под заказ исключительно для него и теперь существует в своем единственном экземпляре. Другого такого нет: Чонгук изначально не рассчитывал преуменьшать свое достоинство и добавил к этому изобилию зримого благородного величия крошечные камни, зная, что это предаст его образу еще больше таинства и некой торжественности. И, действительно, как он и предполагал, дурумаги стало завершающим штрихом его образа: роскошная одежда лишь окончательно и бесповоротно приковывает к себе до того жадное внимание, не позволяя зрителю отвлечься до тех пор, пока он не позволит им это сделать. Одна из рук незаметно убирается в вежливом жесте за спину, пока танцор, окончивший свое представление, склоняется в поклоне, ожидая оваций от своего, он уверен, очарованного зрителя. Аплодисменты не заставляют себя ждать, и зритель словно по его неозвученному указу повинуется, растворяя гулкую тишину помещения одиночными хлопками ладоней, что с ленивых переходят в активные и энергичные, требующие продолжения, пока до сих пор застывший в поклоне юноша скрывает веером тень довольной усмешки, насыщаясь чужим фантомным восторгом, которое ловит даже на разделяющем их расстоянии. Освещение с таким же звонким щелчком резко растворяет доселе царивший мрак в зрительном зале, и одновременно с тем также не спеша, в меру лениво, будто жалея свое тело после изрядной нагрузки, Чонгук возвращается в привычную ровную стойку, выпрямляя осанку. Широкий рукав дурумаги ниспадает к локтю, открывая вид на увитую бледными венами руку и запястье с дребезжащими при малейшем движении ею браслетами, тихий звон которых отвлекает юношу от вновь воцарившейся тишины. Продолжая периодически взмахивать веером, что все еще закрывает часть миловидного лица, скрывая его от глаз своего особенного зрителя, танцор вопреки очевидному желанию клиента, продолжает неподвижно стоять на месте. Единственное, что зрителю дано разглядеть — это пристальный взгляд, точно глядящий на него в ответ и будто негласно призывающий к каким-либо действиям, помимо глупого лицезрения. Глубокие карие омуты, обрамленные длинными, густыми ресницами и очаровательно оттененные объемной челкой отрощенных светло-русых волос, смиряют силуэт своего единственного зрителя мимолетным огнем лукавой игривости. Мужчина, занимающий единственное кресло в обширном зале, постепенно отходит от чарующего влияния после чудного представления, которое ему довелось увидеть своими глазами, наконец, поднимаясь со своего места, все еще чувствуя пристальное, но совсем не напрягающее, внимание танцора, одаривая его ответной усмешкой. — Знаете, после всех тех слухов, что мне довелось было услышать, я все еще полагал, что это более чем вымысел впечатлительных зевак, но я ошибался. — мужчина поджимает губы в неоднозначности своих ощущений после представления, ведя головой в сомнении, когда краем глаза цепляет фигуру танцора, мерно движущуюся к спуску с помоста, чтобы поприветствовать своего зрителя. — Поэтому Вы так требовательно настаивали на том, чтобы я выступил для Вас? Вы решили удостовериться в подлинности слухов. — мягкий голос, обволакивающий своей нежностью и такой же размеренностью, которая присуща его движениям, обладает гибкой насмешливостью, которую можно отнести к легкому флирту, но никак не к желанию поддеть своего клиента. — Я хотел увидеть это своими глазами. Не воспринимайте мои слова всерьез, я не хотел Вас обидеть. — мужчина встречает медленно приближающегося юношу оценивающим взглядом, которым, не отказывая себе в удовольствии, скользит вниз по стройной фигуре, облаченной в национальные пестрые местами одежды, возвращаясь обратно к притягательно сузившимся в подозрении глазам, что бессовестно заглядывают в душу своей природной проницательностью, словно заведомо знают с кем имеют дело. — Вы это, к вашему счастью или к сожалению, сделали. — Чонгук непринужденно пожимает плечами, зазывающе выставляя ладонь вперед при приближении к клиенту, давая тому возможность мягко перехватить свою кисть, подтягивая к себе и оставляя на ней благодарственный поцелуй. — Бросьте. Вы так обходительны со мной. — закрывая доселе раскрытым веером смущенную улыбку, юноша одергивает ладонь, пряча ее в полах своих одежд, заставляя мужчину в легком недоумении вновь погрузиться в глубину своих иссиня-черных глаз. — Не приходите сюда, чтобы опровергнуть или подтвердить чужие слова. Приходите, чтобы насладиться представлением и мной… Замечая легкую тень растерянности на лице мужчины, юноша, наконец, ловко собирает веер, ударяя им по ладони другой руки в поучительных целях. В конечном счете, он здесь для того, чтобы доставлять эстетическое удовольствие, за которым люди обращаются к нему. Чонгук не отрицает того, что прямо сейчас беспардонно набивает себе цену, но разве это плохо: довольствоваться своей популярностью, пока танцор на слуху у таких уважаемых и влиятельных людей? Вовсе нет, тем более, так приятно в очередной раз услышать в свою сторону льстивые комплименты. Мужчина рассеянно кивает, соглашаясь со словами танцора, выигрывая минутку возобновляющейся тишины для того, чтобы разглядеть вблизи доступное лицезрению лицо. Юноша оказывается безумно красив, миловиден и очарователен, что опрометчиво не использует в своем предствалении, предпочитая скрывать этот факт до последнего, но и без того, ему каким-то фантастическим образом удается приковывать к себе взгляд, с самого начала и до самого конца держа своих зрителей в напряженной интриге. — Хотите мне что-нибудь сказать? — невзначай интересуется юноша, прерывая затянувшееся молчание, пряча обе руки с веером за спиной, где их скрещивает, готовый выслушать предсказуемые просьбы своего клиента. Мужчина отводит взгляд в сомнении, но уже в следующую возвращает обратно на ожидающего предложения танцора, растягивая губы в учтивой улыбке. — Я знаю Ваши условия, но надеюсь на то, что Вы будете ко мне более благосклонны. — мужчина чуть нервничает, хотя юноша признает, умело скрывает это в тени непринужденности и доброжелательности. Он не договаривает, но Чонгук все понимает и без этих предисловий, обронив мягкий смешок, в только ему известной коварной кокетливости потупив взгляд, плавно поменявшись с зрителем местами. Мужчина поддается, разворачиваясь, чтобы ни на секунду не потерять из виду образ чудного юноши, что беззастенчиво присаживается в кресло, где ранее сидел его клиент, неоднозначно взмахивая сложенным веером. — Условия есть условия, господин Кан. Я не нарушаю своих правил, и Вы не пытайтесь. — Чонгук расплывается в мягкой, но такой открыто лукавой усмешке, подаваясь вперед, игриво склоняя голову чуть вбок. — Одно представление в обмен на полезную информацию. Моя часть уговора сделана, теперь ход за Вами. — Зачем Вам эта информация? — мужчина не перестает безотрывно наблюдать за изящными легкими движениями юноши, продолжая им открыто любоваться, о чем тот однозначно догадывается, предоставляя клиенту такую возможность до того, пока они распрощаются. — Господин Кан, Вы ведь далеко не так глупы, как пытаетесь показаться. — улыбка танцора ни на секунду не гаснет, продолжая очаровывать полезного информатора. Всему есть цена, но его представление — бесценно. Оно лишь торжественно закрепляет наличие сделки между ними. — Вы говорили с моими представителями. И я хочу получить обещанное, понимаете? Юноша заглядывает в чужие глаза с ненавязчивым нажимом, скрывая свое желание поскорее выпроводить его. Господин Кан полезен, и его польза — единственное, что заставляет танцора быть с ним милым. Мужчина это тоже, кажется, осознает, опрометчиво надеясь на какое-то более длительное развитие их деловых отношений. Чонгук неоднократно через это проходил, и очередной раз не станет исключением. — В парламенте ходят слухи о несанкционированной программе правительства. Вам ведь известно, насколько шатка нынешняя ситуация. В случае, если запад нанесет удар и пошатнет устоявшуюся систему, смена власти неизбежна. — мужчина впервые отводит взгляд от юноши, что с нескрываемым напускным интересом прислушивается к его словам, подпирая голову изогнутой ладонью. Господин Кан запинается, оглядываясь на него в мимолетной надежде на то, что танцору не нужны подробности политической обстановки в их стране, но он сильно ошибается: Чонгук неоднозначно ведет головой в желании услышать то, что ему необходимо. Отчего действующий министр иностранных дел порядком бледнеет, зная, что решается на опасный шаг: разглашение политических тайн, что может привлечь его к ответственности за измену своей родине. Единственное «но» все же заставляет его опрометчиво развязать язык: перед ним не вражеский шпион и не тот, кто в действительности сможет помешать делам влиятельных политиков. Чонгук — интриган, и он поистине опасен тем, что на данный момент уже владеет той информацией, которая понадобится ему, если он однажды захочет поставить всех их на колени. Именно поэтому Кан здесь, и именно поэтому расскажет танцору обо всем, что знает, чтобы спасти свою репутацию, благосостояние и имя. — Не знаю, какие цели вы преследуете, но все, что мне известно, это то, что в следующем месяце парламент под предводительством премьер-министра примет несколько поправок в законах, что позволит верхушке инвестировать огромную сумму денег из общенациональных банков в развитие отечественных баз военно-морских сил. — мужчина на секунду меняется в лице, и отчетливое недовольство отражается в его углубившихся морщинах. — В лучшем случае, нынешняя власть покинет пост добровольно, в худшем — грядет гражданская война. — Кто стоит за всем этим? — Чонгук пристально наблюдает за его фигурой, продолжая размеренно вращать веер в расслабленной руке, опертой на подлокотник кресла, в котором он продолжает располагаться. Невзирая на то, что мужчина стоит, а юноше приходится поднимать голову, вытягивая шею из-за идеально ровной, уверенной осанки, чтобы посмотреть господину Кану в глаза, именно министр ощущает себя тем, кто испытывает неудобство и явный дискомфорт. — Я не могу ответить на этот вопрос, так, как не знаю ответа, что удовлетворит Вас. — мужчина пожимает равнодушно плечами и смотрит куда-то вдаль, давно отойдя от чарующего впечатления от танца, но Чонгук замечает, как нервно сжались его руки, скрепленные за спиной. От внимания проницательного танцора редко, что уходит, а иначе он не был бы тем, кем является сейчас и не проводил бы на постоянной основе приватные беседы с влиятельными людьми, что изо всех сил стараются показать свое мужество и отвагу перед ним — потенциальной опасностью их прежней жизни. — А Вы постарайтесь вспомнить. — Чонгук безобидно насмехается, растягивая губы в милой, беззастенчивой улыбке, словно они здесь дружеские беседы ведут, только притаившаяся незримая угроза в иссиня-черных бесстрастных глазах с добродушием, которое всецело излучает юноша, желая расположить к себе мужчину, совсем не вяжется. Танцор плавно поднимается с насиженного места, и струящиеся рукава дурумаги спадают обратно, скрывая под собой запястье, часть ладони и пальцев, грубо впивающихся в перекладину собранного веера. От министра это скрыть не составляет особого труда, ведь юноша не позволяет ему расслабиться хотя бы на мгновение, стремительно сокращая расстояние, чтобы приблизиться настолько близко, насколько позволяет трезвость. Резкий жест со стороны танцора, что останавливается в шаге от него, мужчина принимает со стоической невозмутимостью, мгновенно погружаясь в холодную пучину мрачных глаз, что вблизи кажутся еще опасней и губительней для таких отчаянных смельчаков, как он. Господин Кан, сам того не ведая, попал в коварную ловушку, а Чонгук лишь убеждается из разу в раз в том, что держит всю корейскую знать на коротком поводке, до поры, до времени подыгрывая им и убеждая: ситуация в их глазах должна опрометчиво казаться, в точности да наоборот, выигрышной, ведь преимущество и власть на их стороне. Но как бы не так, Чонгук всегда на шаг впереди, пользуется их подлостью, бесчеловечностью, животным страхом все в один момент потерять, и управляет, как марионетками, расширяя свое влияние в тени от настоящих кровожадных акул, с которыми еще предстоит встретиться в равном бою. Чонгук жаждет обрести неограниченную власть, и он хочет стать тем, кто положит конец нынешней системе. О его целях не знает никто, в том числе и те, кому приходится сотрудничать с обаятельным танцором, что использует свои таланты в корыстных целях, считая свои выступления — бесценным знаком примирения. Чонгук знает, что известен в определенных кругах, знает, что эти люди способны приобрести себе тысячу вечеров в компании талантливых танцоров. Знает, что они вполне обоснованно опасаются идти к нему за столь желаемым удовольствием, что после обернется весьма непредсказуемыми последствиями. Он также знает, что таких глупцов достаточно, чтобы Чонгук прожил безбедно до конца своей жизни, если бы брал с них минимальную плату, но в его случае: именно он выбирает своих клиентов, точечно определяя выгодных для себя личностей, с которыми приятно, а главное — полезно иметь дело. — Хорошенько все вновь обдумайте, господин Кан и дайте мне ответ на мой вопрос… — юноша ведет плечом в непринужденном воздействии, с которым выдавливает скромную, привлекательную ухмылку. Внимание министра привлекают его рубиновые губы, что отлично гармонируют с неброским макияжем, и Чонгук принимает решение: окончательно выбить из мужчины правду, любой ценой. — Если Вы скажите мне, кто стоит за всем этим, тогда я буду считать нашу сделку завершенной. Танцор не позволяет ему уйти от ответа, невзначай скользнув ладонью по груди, скрытой под грубой тканью дорогостоящей рубашки, вверх, к плечу, чувствуя, как напрягаются мышцы в ответ на легкие прикосновения. Чонгук управляет ситуацией от начала и до конца, и то, что он вдоволь пользуется слабостями своей жертвы в утеху своим желаниям, всего лишь отвлекающий маневр от настоящих запутанных игр, которые ведутся в их тылу. Чонгук продолжает натянуто улыбаться, не подавая виду, когда чужие руки в меру нагло скользят по пояснице, комкая гладкую ткань дурумаги. Он уверен в том, что министр отпускает себя в пределах тех желаний, что опасно кишат в его расширенных зрачках, только потому что Чонгук позволяет ему это сделать, окончательно устанавливая над ним свое влияние. — Господин Кан, не смущайте меня своим поведением. Я не легкодоступная вещь. — переходя на неразборчивый шепот, Чонгук смотрит сквозь приопущенные ресницы, обхватывая руками мужскую шею. Он отчетливо видит отражение триумфа в глазах напротив, и ничего не предпринимает, позволяя чужим рукам обхватывать стройную фигуру. Мужчина теряется в своем мимолетном желании обладать, и юноша, пользуясь возможностью, склоняется ближе к его уху, подчистую стирая улыбку, когда эмоции на его лице становятся недоступными полю его ограниченного зрения. — К тому же Ваша жена будет не в восторге, узнав, что ее верный муж и прозванный обществом примерный семьянин трахает привлекательных мальчиков на стороне. Насколько сильно она огорчится, если я напишу ей письмо с подробным списком всех ваших любовников? Теперь улыбка Чонгука, что ни на есть искренняя, пропитанная презрением и злорадством. Мужчина в его объятиях становится каменным изваянием, с которым некомфортно обжиматься, даже если юноша делает это через собственные титанические усилия. Кажется, господин Кан уже не прочь его оттолкнуть, но почему-то не спешит этого делать, продолжая приобнимать, тем самым поддаваясь порыву своего сдерживаемого влечения. Не сейчас, не тогда, когда молодое, податливое тело, которое, он возжелал испробовать, находится в его руках, не тогда, когда от полного погружения в сладостный омут их отделяет всего одно мгновение. Чонгук делает шаг назад, после еще один и еще, с изощренным удовольствием забирая у мужчины шанс на то, что юноша снизойдет милостью и сделает единственное исключение для него, не оборвет столь кратковременную и взаимовыгодную связь. Кан и не пытается удержать, сразу же подаваясь назад, когда танцор отстраняется, зацепив пальцами челку, манерно заправив за ухо, словно ему действительно необходимо именно сейчас поправить свою нетронутую укладку, специально дразня этим выразительным жестом раздосадованного министра. — Совсем не боитесь того, что столь шокирующая правда вашей двойной жизни побудит ее порвать с Вами и отсудить у Вас ее законную долю от отцовского наследства, на которое Вы однажды позарились? Чонгук склоняет увлеченно голову вбок, невзначай скользнув взглядом в сторону широких резных дверей, ведущих в этот зал, неоднозначно намекая на то, что их беседа неминуемо приближается к своему завершению. Открытая насмешка не сходит с его лица, но она очень отличается от того же жестокого глумления, лишь потому что юноша подчеркивает ею свой успех, а не действительно желает задеть этим достоинство и гордость уважаемого министра. — Вы шантажируете меня? — господин Кан вдруг пробуждается от чарующего сна и с ужасом осознает, что опрометчиво повелся на хитрость интригана, что заведомо знал, что будет ставить на кон. Чонгук не врал, когда уверял, что владеет информацией, которая поставит его в безвыходное положение, и юноша сдержал свое слово, каким-то невероятным образом разузнав об обратной стороне его не такой уж и праведной жизни. — Нет, господин Кан, я всего лишь хочу получить от Вас имя человека, влияние которого сейчас распространяется на парламент. — Чонгук возвращается на пару шагов вперед, вопрошающе заглядывая в нечитаемые омуты слегка недовольного мужчины. В ответ на казалось бы ясно озвученную просьбу, министр продолжает напряженно молчать, и юноша вместе с тем чувствует, как иссякает его терпение. Кан не первый и не последний: не сознается он, Чонгук обработает другого, более слабохарактерного. Это дело времени. — Жаль... ваша жена испытывает к Вам искренние чувства. Мне будет неловко писать ей о Вас все, чего она не заслуживает никогда увидеть и узнать. Не люблю становиться причиной чьих-либо страданий, но Вы не оставляете мне иного выбора. Чонгук мрачнеет, будто бы в действительности стыдится последствий своего предстоящего поступка, но ведь господин Кан достаточно с ним наговорился, чтобы понять, что это лишь очередная уловка, глупый, но такой метко разрушающий чужую уверенность фарс. Юноша кивает головой со слетевшим с губ насмешливым хмыком в знак прощания и обходит мужчину, размеренными шагами направляясь в сторону выхода. Он не спешит, зная, как эхо каждого отчетливого шага, отражающегося от стен обширного помещения, влияет на сознание министра, на его страх оказаться в той мертвой точке, откуда он начал, связав свою жизнь с девушкой из состоятельной семьи. — Несанкционированная программа разрабатывалась секретной службой, которая полностью или частично подчиняется городскому управлению. — мужчина оборачивается, обронив сокрушительный вздох, признавая свой проигрыш. Его внешне равнодушный взгляд моментально цепляется за фигуру юноши, что останавливается с первым произнесенным им словом, молча выслушав, не обернувшись и не сказав ничего в ответ. Министр замирает в напряженном ожидании дальнейших действий, остановив мельтешащий взгляд на прямой спине и широких плечах, обтянутых смоляной, сверкающей на свету тканью дурумаги. — Вы уверены в том, что только что мне рассказали? — Чонгук, наконец, оборачивается, и теперь его лицо без лишней обходительности и игривости сковано нерушимой серьезностью. Юноша хмурит брови во вполне объяснимом недоверии, с сомнением бросив в его сторону мимолетный взгляд. — Вы не ослышались. Мэр Сеула — всего лишь формальность и должность, служащая прикрытием. У этого человека огромное влияние на внутреннюю политику и надежные связи в парламенте. — господин Кан не избегает прямого зрительного контакта и, кажется, уже не боится выкладывать все припасенные в рукаве масти. Он может лишиться намного большего, если не поделится этим с лицемерным танцором, о планах которого можно только догадываться. — Спасибо за приятную беседу, господин Кан. На этом мы с Вами распрощаемся. Не переживайте, я сдержу свое слово, так что берегите свою супругу и не расстраивайте ее своими омерзительными поступками. — голос юноши перестает ласкать и обхаживать, на поверхность проступило холодное равнодушие и незримая угроза, таящаяся в глубине иссиня-черных глаз. Чонгук оборачивается, чтобы уйти, но вновь приостанавливается, забыв о кое-чем сказать напоследок: — Надеюсь, Вы понимаете, что этот разговор должен остаться между нами, господин Кан. Полагаюсь на вашу догадливость. Хорошего вечера. Чонгук ведет плечами, и не трудно предположить, что он с трудом сдерживается от презрительного смешка, следом уходя в сторону резных широких дверей. Министр смотрит ему вслед, ежась от громкого скрипа, когда перед юношей открываются створы массивных дверей, выпуская его наружу. Танцор уходит, а вместе с ним помещение покидает таинственная и весьма ощутимая аура, которая способна к настоящему воздействию на людей и их беспрекословному подчинению.