Моя (не) покладистая Кисэн

Они говорили: коварство — это игра слабых, скрывающих страх за подобием улыбки. А я не верил, потому что видел страх на лицах тех, кто с этим коварством сталкивался. Они зачастую никогда мне не улыбались. Шумный вздох тонет в гулкой тишине пустого пространства вместе со скрипом прогибающего под телом дивана. За окном темнеет небо: вечерние потемки погружают комнату в приятный глазу сумрак. Включать освещение не хочется, вообще что-либо делать не хочется. Когда наступает выходной день, что случается очень редко, учитывая его довольно напряженный график, у Тэхена, что вполне объяснимо, пропадает любое малейшее желание чем-либо заниматься. Наступает период морального истощения, что влечет за собой тяжесть, уныние, апатию и чувство повсеместного одиночества. Внушительные квадратные метры собственной квартиры в самом дорогом районе Каннама не обладают тем удивительным свойством, чтобы дополнительно согревать его своим теплом и добротным комфортом. Статусно, дорого, со вкусом, но зябко и неуютно. Тэхен раздумывал о дальнейшем переезде в собственный дом, возможно в апартаменты поменьше и пониже, учитывая, что высота центральной башни в престижном районе убивает на старте зародившееся в его голове стремление утруждать себя ежедневным спуском. И все это в целом вызывает у него патологическую усталость от невозможности сменить однообразную обстановку. Это жилище, подаренное отцом на совершеннолетие, чтобы предусмотрительно не оставить его без крова над головой после изгнания, когда-то принадлежало его матери. Она пряталась здесь после громких скандалов с отцом, опасаясь возвращаться домой, где ее не ждал занятый своей карьерой супруг. Долгие отлучения матери, которые длились неделями или месяцами, сопровождались голословными обвинениями отца в изменах с ее стороны, что лишь ускорило процесс их расставания. Это место давно забыло свою прежнюю хозяйку, ее запах улетучился вскоре после ее ухода, а ее вещи были вывезены отцом к моменту переезда Тэхена. Единственная причина, по которой вопрос со сменой места жительства откладывается в дальний нетронутый им ящик, — это нежелание терять единственное ценное напоминание о исчезнувшей матери — ее апартаменты. Квартиру придется продать, с чем он не готов смириться окончательно, пока в его памяти хранится утонченный образ бросившей его женщины. Думать и спорить в своей голове о том, хотела ли она в действительности исчезнуть из его жизни или была вынуждена это сделать под давлением отца, он не будет, да и не хочет. Ее больше нет, и это единственный достоверный факт, с которым он пытается ужиться до сих пор, перестав топить свое горе в алкоголе или тумане наркотического забвения, в котором он чувствовал себя еще более тоскливо и разбито, получая от этого состояния сомнительное удовольствие. Отец подал ему руку лишь однажды, когда Тэхен пересек рубеж закона, что повлекло за собой ужасные последствия. Неожиданный рывок со стороны всецело равнодушного к его судьбе родителя помог ему подняться, выровнять нетвердую походку и уверенно ступить, наконец, на путь исправления, оставив позади страшный период его осмысленного самоубиения. Помощь отца не была связана с естественной заботой к сыну в трудный для него час, нет, просто поступки Тэхена в один момент могли навредить его собственному имиджу, как человеку, которому необходимо сохранить чистоту своей репутации в разгар выборных гонок за место градоначальника Сеула. Расчетливая ставка на его непубличность позволила Доёну отвязаться от существования взрослого сына, которого он отпустил в свободное, нередко корректируемое им и по сей день плавание. Тэхен же, попытав удачу и успешно угодив в капкан медийной жизни, стал удобным механизмом манипуляций охотной к скандалам прессы. Заголовки статей пестрили его именем и интересным для масс содержанием, что злило его самого, когда они, не стесняясь, создавали инфоповоды из воздуха, приплетая другие известные имена, украшая это все завуалированным понятием журналистских расследований. Его зарождающаяся карьера была на грани исчезновения из-за возникнувшей тенденции вставлять его имя в сводку новостей, чтобы отвлечь людей от того, что на самом деле происходило внутри бедствующей страны. Тэхен был удобен отцу, справляясь со своей ролью пассивного наблюдателя до тех пор, пока это больше невозможно было терпеть. Тэхен болтался между местью и ничтожной привязанностью, потому что насколько бы обидным не было к нему отношение отца, рос он до определенного времени в здоровой полноценной семье, которую тот пытался сохранить. Отнюдь не мамины измены привели их к разводу: Доён отметился не меньшим количеством похождений в свое время. Просто он в один момент охладел к супруге и матери своего бездарного ребенка, что само собой разрушило продолжительный брак, который не отличался особой стойкостью. Примерно в то же время Тэхен узнал, что все эти годы отец надежно скрывал от него свою ориентацию, предпочитая в тайне ото всех встречаться с намного более юными парнями, нежели продолжать состоять в фиктивном браке с его матерью. Для подростка Тэхена это было что-то из рода непостижимого, потому что осознать этот факт о своем отце ему помог целый месяц усердного побега от реальности в компании друзей-торчков, к которым он просился на ночлег, когда сбегал из дома. Этот деликатный возраст приходился как раз на промежуток полного познания самого себя и мира в целом, пока в его голове мало-помалу складывалась хрупкая и ломкая картина цельного мировоззрения. Тэхен не был гомофобом, он поддерживал нейтралитет, предпочитая водиться с девчонками из академии, в которую его перевели после отчисления из прежней школы. В одну из них был даже влюблен, пока не узнал, что она водилась со взрослыми спортсменами из располагающегося по соседству престижного университета. Неудачи в личной жизни подстегнули его к расширению своих внутренних рамок: он набрался смелости, чтобы вступить в контакт с парнями ближе к совершеннолетию. Это помогало бороться с навязчивыми видениями его травмированного рассудка, когда присутствие в их доме незнакомых молодых парней стало привычкой, также как и слышащиеся из глубины комнат невнятные звуки и приятные стоны. Тэхен не пересекался с ними лицом к лицу, часто избегая нежеланной встречи, отсиживаясь в своей комнате, однако слышал много лишнего, искренне возненавидев свой пубертат. И отца. В его голове стала зарождаться идея мести, потому что его собственная ненависть к мужчине достигла своего апогея после случайного столкновения с красивым субтильным парнем, которого ему пришлось успокаивать на кухне, угощая сделанным на скорую руку чаем. Доён выбирал их с особой тщательностью и скрупулезностью, не изменяя своим вкусам, однако этот оказался на редкость ранимым и слабым, хоть и соответствовал стандартам переборчивого отца, которого тяготила приятная, модельная внешность юных подстилок. Тэхен знал, что отец не брал со своих любовников никаких обязательств, помимо одного: молчание. Он также знал, какие методы тот применял для устранения лишних проблем с особо сговорчивыми особами, которых часто не устраивала краткосрочность псевдо любовных отношений. Отцу не угрожало ничего существенного, пока он восседал во главе государства, где к тому времени основательно укрепился за счет своих связей, управляя своими приспешниками со скромного и не мешающего его гораздо более масштабным амбициям поста мэра, не вызывая сомнений насчет своей кандидатуры у обычных граждан. Внушающий авторитет Доёна был блестящим показателем его успеха. Отец действительно не жалел средств для помощи муниципальным учреждениям, создавал проекты для облагораживания незаселенных территорий, решал проблему туристической некоммерции разрушенного пригорода, где процветала бедность. Эти деньги не принадлежали ему, они спонсировались государственной казной или зарубежными грантами. Одновременно с этим увеличивался его собственный капитал, который он безвозмездно вкладывал в расширение своего влияния в Парламенте. Была гармония, которая удовлетворяла его самого и почитающих его избирателей, почти единогласно переизбравших Доёна на второй срок, что продлило его нахождение на удобной должности, позволившее ему основательно укрепиться на своем законном месте, откуда было бы удобнее всего планировать будущее этой страны. Тэхен был в таком же положении, что и все те незнакомцы, наивностью которых Доён пользовался, очаровывая их умы очень дорогой, коварно завлекающей романтикой. В отличие от них, терпеливый и нерешительный Тэхен продолжал быть удобной марионеткой, не в силах противостоять той мощи, которой обладал его отец, окружив себя самыми преданными сообщниками. В конце концов, Тэхен был в их числе, внимательно наблюдая за происходящим до тех пор, пока не устал изображать послушание. Соответствовать масштабам отца он не хотел, да и не планировал: его собственные планы должны были медленно созревать вдали от эпицентра их семейных междоусобиц. Его побуждения ограничивались одним конкретным человеком, что в критической ситуации был способен устоять перед этой силой и дать достойный отпор при любом удобном случае. Ему нужна была сильная личность с несокрушимым характером. В голове сразу возникает образ вздорного Чонгука, с которым невозможно находить общий язык при наличии опасных клыков в его кровожадной пасти, жаждущей растерзать наследника на части без веской на то причины. Однако он признает: многочисленные встречи с Чонгуком по праву смеют называться самыми яркими моментами в его жизни за последние несколько месяцев. Тэхен не понимает, в чем секрет его этой приметности, но стоит ему вспомнить, что неугасаемый, эмоциональный и импульсивный Чонгук его полная противоположность, что он, загораясь, способен зажечь окружающих его людей, которым не повезло очутиться в доступном радиусе его поработительной ауры, и все вопросы отпадают сами по себе. Чонгук создан для этих жестоких игр. Тэхен, планируя месть, воспользовался самым легким способом для привлечения к делу Намджуна и Юнги, с которыми он был знаком после маломальского опыта работы пособником в обороте наркотиков, когда был подростком, а они - хорошо известными в определенных кругах барыгами, которые к тому же имели хороший профессиональный опыт: один — занимал невысокий пост в окружном правительственном аппарате, после чего был уволен из-за подозрений во взяточничестве, другой — был отстранен от должности в юридическом отделе частной фармацевтической компании из-за поимки на фальсификации ее лицензии. Отыскать старые контакты было не трудно, гарантированная материальная нажива заставила их временно завязать с прежним делом, чтобы охотно согласиться на заманчивую авантюру. Тэхен поручил им отыскать того, кто соответствовал бы его критериям, рассчитывая на меткость прозорливого Юнги, владеющего хорошими навыками потрясающей выдержки, и на пришлую обходительность Намджуна, умеющего разговорить и убедить. Они привели Чонгука… Признаться честно, поначалу Тэхен очень сомневался в правильности выбора компаньонов, не желая тратить время впустую. Однако отзывы мужчин, которые время от времени отписывались коротким отчетом об успехе проделанной работы, инициативно напоминая о пополнении счетов их банковских карт, начали переубеждать его в обратном, привив интерес и желание встретиться с юношей лично, чтобы увидеть Чонгука в деле. Интриган профессионально обрабатывал полезных людей, заседающих в правительстве, собирая для Тэхена компромат на каждого отдельного члена Парламента, действующих Министров, связанных с властью бизнесменов, в том числе и влиятельных полноправных членов семей-чеболей, продажных деятелей искусства и тесно сотрудничающих с его отцом представителей окружной прокуратуры. У Тэхена появились на руках списки коррумпированных чиновников, что, конечно, представляло для Кима определенную ценность, если он планировал обосноваться на месте своего отца в дальнейшем. Чонгук работал, как он думал, на себя и для себя, даже не подозревая, что он был хорошим инструментом по добыче необходимой информации для своего уже имеющегося работодателя. Тэхен был впечатлен. Уверенность, самонадеянность и жуткая надменность покорили его с первого взгляда. Чонгук казался тем, перед кем он должен был безоговорочно склонить свою голову в учтивой признательности, если бы только это не противоречило его собственным принципам. С юношей договориться было сложнее, чем с двумя их общими сообщниками. С момента первой встречи, отличившейся критической опасностью для его жизни, Тэхен задался вопросом, на который ищет ответ и по сей день: что способно укротить Чонгука, скрывающегося под многослойным и надежным образом инфантильной и неуправляемой сучки, чьи игривые козни оставляли неизгладимое впечатление в его слуховой и зрительной памяти? Его не заманить деньгами, славой или туманной перспективой вырваться в люди. Все, что он делает, происходит по его собственной инициативе. Чонгук азартен. Тэхен отметил его ненормальную любовь к вниманию. Это проявляется в его жеманных жестах, в самодовольных словах и надменных взглядах. Чонгук напирает своей энергетикой, зная, где нужно слукавить, отвести глаза или игриво улыбнуться, чтобы не оставить ни единого шанса в схватке со своим противником. Однако даже у таких непобедимых, на первый взгляд, персонажей, есть свои уязвимые места. Тэхен не любит хвастаться, но ему известно, что они из себя представляют и как надежно они скрыты от посторонних глаз, что позволяет бесстрашному Чонгуку до поры до времени держать марку своего прежнего дерзкого образа, не боясь оказаться разоблаченным. Заманчивая доступность танцора, талантом которого ему удалось насладиться однажды, погубила достаточно жизней. Чонгук мог казаться милым, пока не стрелял кокетливыми взглядами, в которых всегда присутствовал налет бликующей мрачности. У Тэхена это вызывало инстинктивное отторжение, лишь потому что он знал, что имеет дело с расчетливым интриганом. Ему было интересно, как это может отразиться на тех, кто изначально не имеет ни единого малейшего понятия о том, кто на самом деле предстает перед ними в амплуа соблазнительного паиньки. И он видит эффект чужого воздействия на своем отце, удивляясь тому, как тщательно и, что нетипично для него, долго Доён ищет соответствующий подход к своей новой пассии. Подосланного Чонгука не соблазнил его статус и денежное состояние, что делало его исключением из правил. Танцор не был особенным, такие уже попадались Доёну, однако он стал первым, кто пробудил в мужчине интерес, не ограничившись только влечением. Отец не возился со своими непостоянными любовниками вне спальни, не водил их на свидания и не тратил на них свое драгоценное время. Ведь время — это деньги: имея их, можно заполучить все что угодно. Доён дарил дорогие подарки, чтобы растопить обиженные сердца, и этого, по его меркам, было достаточно, чтобы, в случае крайней необходимости, быстро порвать и распрощаться с имеющимися отношениями. Чонгук притворялся наивным и недоступным, как и все, кто был до него. Они сдавались быстро, танцор держится до сих пор. И это поражает: его неподдельное увлечение этой авантюрой, терпение и профессионализм. Тэхен этими чертами не наделен: с его стороны поступают участившиеся просьбы ускорить процесс. Чонгук беспокоился, что Доён сорвется с его крючка, но наследник, зная повадки отца, был уверен, что этого не произойдет: настолько очевидно он жаждал получить тело танцора в свое временное пользование, не желая упускать такой шанс. Стоило только представить… Мысли об этом заводят его в тупик, рисуя нежеланные образы. Тэхен не получает никакого явного удовольствия от фантазий на этой почве. Чонгук не является объектом его желания, если эти желания не касаются напрямую его эгоистичных стремлений. Однако голова, давящая в районе пульсирующих висков, сердце, бьющееся в ускорившемся темпе по непонятной ему причине, и рука, медленно двинувшаяся вниз по напряженному и внезапно чувствительному телу, прямиком к кромке домашних брюк — так не считают. Сознание затмевает непроглядный вязкий туман: Тэхен выбирает — утонуть в нем полностью — легчайший способ забыться, отпустив угнетающую серую реальность, нырнув с головой в выразительные видения, именуемые чертогами извращенного разума. Они есть у каждого, но далеко не каждый способен отыскать лазейку к погружению в их красочное забвение. Тэхен из тех, кто прячет уязвимого себя в своей же голове, замкнув проблему в самых дальних его тайных лазах, выкинув ключи, чтобы после возвращаться, снова и снова сдирая руки до мяса о железные прутья, тщетно ища иной выход из собственной ловушки. Перед глазами очертания другой комнаты, залитой тьмой и ядреным, пунцовым бархатом — парадоксальное сочетание. Мрак живой, клубящийся и юркий, он сам по себе подвижен, перемещаясь в хаосе, смазывая четкость воображаемой картинки. Багровые простыни, мягкие и шелковые, переливающиеся на свету: они бы отлично оттеняли восковую бледность голой кожи, на которой также гармонично смотрелись бы пышные лиловые соцветия, оставленные требовательными губами или грубыми в меру руками. Изящество, грация и неубывающая сквозь негу надменность — такие же, как и сценический, старательно отточенный образ — не оставили бы жадного к созерцанию наблюдателя в стороне. Увести взгляд, отвернуться, уйти прочь — невозможно, хочется смотреть, растягивая бесконечность, но не подходить, боясь обжечься. Там пламя, оно плавит податливое гибкое тело, позволяя исконной похоти растечься по смятым простыням. В воздухе витает миражный пряный аромат сладких парфюмов, липкой кожи и фруктовых сигарет… Мелодия дверного звонка отражается дрожью в расслабленном теле. Дым рассеивается, созданные воображением образы размываются, эфемерная комната растворяется в слепящей тьме, что выедает ничтожный остаток света перед резко распахнувшимися глазами. Тэхен впивается пустым взглядом в потолок, пытаясь понять, что так резко вытащило его на поверхность, оставляя в душе неприятный осадок саднящего в горле недовольства. Однако таинственный ночной гость вновь выжимает кнопку домофона снаружи, более требовательно, заставляя разомлевшего Кима раздраженно оправить свою одежду, чтобы подняться с насиженного места. В темноте ориентироваться трудно, когда голова ко всему прочему плохо соображает, а перед глазами мелькают неоновые засветы. Тэхен стирает ладонью усталость с лица, спускаясь с возвышения, чтобы подойти к входной двери. Противный пронзительный звук с болью режет по чувствительным ушам, становясь громче. Незваный гость не щадит ни несчастный дверной звонок, ни самого Тэхена, что ежится от неприятного звона в голове. Еще одна причина съехать отсюда, ну или же поменять, к примеру, звонок, чтобы начать с малого для обустройства неуютной квартиры. Тэхен не считает нужным смотреть на экран видеодомофона, пытаясь привести себя в чувства после легкого недомогания. Однако не стоило так легкомысленно полагаться на снисхождение жестокой к нему судьбы. Тэхен, распахнув дверь у чужого, чудом спасшегося носа, едва поборол желание моментально ее захлопнуть, потому что слишком подло со стороны неумолимого рока подкидывать на порог его дома причину его взвинченного состояния. — Приветик… — игривая улыбка появляется на узнаваемом в ночи лице, как всегда кстати, чего не скажешь о ее владельце, по непонятной причине очутившемся здесь, у дверей его апартаментов. Тэхен озадаченно хмурится, надеясь, что перед глазами по-прежнему стоит видение его больного воображения, но нет: Чонгук подпирает плечом стену, едва держась на своих неустойчивых ногах, отсвечивая широкой приветливой улыбкой. — Не впустишь? Тэхен игнорирует беспечный смешок и развязность невнятного вопроса, смиряя представшую перед ним шатающуюся фигуру укоризненным взглядом. Неопрятность его внешнего вида создает не самые приятные домыслы, которые Тэхен не решится озвучить. Дверь он, вопреки своему первичному желанию, не закрывает, безучастно наблюдая за потугами абсолютно нетрезвого юноши, загородив собой дверной проем. — С чего бы вдруг? Езжай к себе домой. — Тэхен мрачнеет, с толикой отторгающей суровости бросая короткий взгляд на зажатую в руке недопитую бутылку с неизвестным ему алкогольным напитком. Чонгук поджимает губы обиженно, пряча винную бутыль за спину, все еще опираясь на стену, когда его легонько ведет вперед. Тэхен чувствует насыщенную терпкость, витающую в воздухе: в ней неприятная горечь, как от перегара. Чонгук пропах алкоголем, скорее всего умывшись пролитым через неудобное для питья горлышко по дороге сюда, однако Ким чует и другое — знакомый шлейф мускусного парфюма —, закатывая глаза в безмолвном раздражении. — То, что я впустил тебя сюда однажды, не значит, что ты желанный гость этого места на постоянке. Абсолютно верно. Чонгук нашел дорогу в это место в своем нетрезвом состоянии, лишь потому что приходил сюда однажды. Также после свидания с его отцом, только в более приличном виде и с более осознанными намерениями остаться у него на ночь. Чонгуку некуда податься в этом огромном городе, когда он погружается в ночной мрак. Намджун и Юнги не бросятся посреди ночи, чтобы забрать своего компаньона из центра Каннама. А у Чонгука огромный проблемы с обычной жизнью, которой живет остальная существенная часть населения, раз он не может добраться домой своими усилиями. В такие моменты Тэхен желает припомнить ему о существовании пафосного «сам по себе», которым Чонгук любил разбрасываться, когда забывался. — …думал, тебе нравятся пьяные мальчики. — Чонгук пожимает плечами лениво, вставая ровно на ноги, все еще придерживаясь ладонью гладкой стены, чтобы также натужно рассмеяться, найдя в этом что-то забавное своей пропитой на славу головой. Тэхен идти на контакт не спешит, решая понаблюдать за тем, что предпримет танцор, которому в пору выбраться из любой передряги. А тот едва волочит ноги, подходя почти вплотную, мажет своим опьяненным сверкающим взглядом по лицу, суровому и безразличному, считывая с него отчетливое недовольство и понуро хмурится, глядя в упор в ответ. Тэхен ему не рад, впрочем, а когда был? Наследник пронзает его насквозь своим свирепым вниманием, словно хочет убить здесь же, на месте, прямо говоря о том, что его покой безвозвратно нарушен: наверное, Чонгук невовремя пришел, но и Ким не выглядит так, словно собирался вот-вот лечь спать. — Подвинься. Юноша бесстыдно толкает его в бок, заставляя отступить по инерции в сторону, чтобы уступить дорогу в теплое помещение. Он сильно продрог на улице, одевшись не по погоде: шифоновая блуза, небрежно заправленная в свободные брюки, не спасает от пробирающего холода осенних ветров. У него, очевидно, нет настроения уговаривать Кима-младшего впустить его в свои апартаменты, если тот не способен понимать элементарные вещи. Тэхен, опешив от наглости, роняет порывистый вздох изумления, резко оборачиваясь на ввалившегося в квартиру Чонгука, наблюдая за его жалкой попыткой устоять на уставших от долгой пешей ходьбы ногах. Бутылка, выскользнув из рук, оказывается на полу, проливая зловонный алкоголь на паркет, по которому она откатывается к стоящему неподалеку комоду. Невнятно причитающий Чонгук наклоняется, чтобы подобрать ее, сыскав опору в первой попавшейся ему под руку стене, потянувшись к обуви, чтобы стянуть ее с босых ног. Тэхен цокает языком на ловящего баланс танцора, не поощряя подобные ночные выходки. Дверь приходится закрыть, потому что остатки человечности не позволят ему выпроводит юношу наружу в таком неадекватном состоянии. — Отвянь, я справлюсь сам. — Чонгук небрежно отмахивается от руки, что поспешила подхватить его за локоть, чтобы помочь устоять на ногах, но танцор решает положиться полностью на себя, лишний раз акцентируя внимание наследника на том, что он добрался сюда без чьей-либо посторонней помощи. Тэхен давится беззвучным негодованием, разводя непричастно руками, но к юноше из упертости больше не подходит, продолжая уже со стороны наблюдать за тем, как тот неторопливо избавляется от обуви, неряшливо толкая ее к стене, чтобы следом на перевес с мерно плещущимся в бутылке вином, на носочках, напевая неразборчивую мелодию и придерживаясь стены, двинуться вглубь просторной квартиры, не замечая присутствия ее недовольного происходящим хозяина. — Как поживает мой милый пасынок? — Чонгук притворствует даже сейчас, ласково окликая следующего за ним попятам Тэхена, страхующего на всякий случай отнюдь не робкого юношу со спины. Он суматошно оборачивается, не покидая выдуманный образ, потянувшись ладонью к лицу наследника, чтобы поощряюще похлопать его по щеке. Настойчивую руку тотчас грубо одергивают, пресекая вялый протест и всецелую неповоротливость. Танцор проходит в пустую гостиную, подталкиваемый Кимом, полушепотом бормоча о жутких потемках, от которых устают его бедные глаза, чтобы после с удобством уместиться на широком, мягком диване, смело отставляя бутылку на стеклянный столик, оказавшийся под рукой. — Будь добр, включи свет... — Чтобы ты ослеп? — гневно возникает Тэхен, игнорируя его просьбу, проходя мимо выключателя. Пьяный юноша не различает в его словах упрека, вальяжно закидывая босые ноги на декоративные подушки, сползая вниз по гладкому покрытию, чтобы разместить свою утомленную голову под более удобным углом. — Кто разрешал тебе здесь ложиться?… — Я буду безмерно тебе благодарен, если ты принесешь мне бокал для вина и куда-нибудь денешься. Я быстро устаю от громких детей и совсем не контролирую свою злость, когда они добиваются моего внимания своим тупым нытьем. — с грубым акцентом, в меру внятно бормочет Чонгук, блуждая своим мутным взглядом по потолку. В выражении его уставшего, но весьма довольного лица отчетливо прослеживается оттенок странного умиротворения и сонного блаженства. Его отвлеченность и вялое спокойствие заставляют Тэхена обратить должное внимание на его недееспособное состояние, в котором интриган предстает перед ним впервые с момента их официального знакомства. — Вскоре ты станешь моим пасынком. Мне стоит потренироваться в воспитании одного маленького плешивого отродья прежде, чем я выйду замуж за его отца… черт, я ведь плохо лажу с этими адскими созданиями… — Полет твоих фантазий немыслим, Кисэн. Однако это не повод вваливаться в чужую квартиру без приглашения. — Тэхен решает напомнить о своем присутствии, привлекая рассеянное внимание исступленых глаз, суетливо озирающихся по сторонам в поисках источника громкого звука, что отвлекает от накатывающей в удобном для этого положении дремы. Чонгук бредит, в этом у Кима нет никаких сомнений. — Я не нуждаюсь в твоем приглашении, мерзавец. — Чонгук бодро выпаливает это, как что-то само собой разумеющееся, расплываясь в елейной улыбке в ответ на уничижительность прикованного к нему взгляда. Тэхен отходит к окнам, чтобы задернуть плотные портьеры, погрузив просторную комнату в глубину затаившегося в ней мрака, игнорируя издевку режущего тона. — Моя гордость не позволяет мне обращаться к тебе за помощью… — Почему же твоя гордость не остановила тебя, когда ты вламывался в мою квартиру? — Тэхен оставляет одну створу окна открытой для проветривания, возвращаясь к расположившемуся на диване Чонгуку, не умаляя градус своего негодования, обрушенного на полноценно равнодушного к его всплеску танцора. — Когда же ты уже заткнешься?.. я же просил тебя потеряться. — танцор лепечет на агрессивных началах, взмахивая ладонью в абстрактной просьбе отстать от него со своими назиданиями, куда-нибудь подевавшись вместе с невыносимой громкостью своего басистого голоса. Однако упавшая на него тень остановившегося рядом с диваном наследника заставляет его приоткрыть тяжелые веки, чтобы сквозь почти сомкнутые глаза всмотреться в фактического нарушителя его душевного равновесия. — Чего тебе?.. — Я позволю тебе протрезветь, но учти, чтобы к утру духа здесь твоего не было. — сухо процеживает в ответ на очевидную бестактность. Тэхена злит его внезапное появление, творящее чудеса: эффект апатии испарился моментально, стоило Чонгуку открыть свой рот еще на пороге. Оставить невменяемого юношу у себя на ночь идея из разряда глупых, потому что от трезвого Чонгука можно ожидать все, что угодно, от пьяного — страшно даже предполагать. Тем не менее, вопреки его опасениям, танцор в своем едва соображающем состоянии кажется спокойным и уставшим, не выражающим желания поддерживать дальнейший диалог. — С тобой так скучно… — Чонгук пропевает вытянутые гласные, поднимая корпус, прилагая для этого большие усилия из-за замедленной реакции организма, чтобы усесться на диване, освободив место для Тэхена, решающего повременить с уединением в своей спальне. Оставлять Чонгука, чистую комнату и бутылку красного вина наедине опасно. — Как ты, черт возьми, уживаешься с самим собой? — Тебе уже достаточно. — Тэхен бесцеремонно сталкивает ноги танцора с края дивана, обращая на себя размытое алкоголем негодующее внимание нефокусирующихся на нем глаз, успевая отобрать бутылку из цепких пальцев, не позволив пить из горла, чтобы не пролить зловонную жидкость на дорогостоящую обивку его мебели. Вместо этого наследник безмолвно тянется к тумбе, рядом с диваном, доставая чистые фужеры, для себя и Чонгука, потому что переносить его присутствие на трезвую голову он больше не намерен. Вино самого насыщенного рубинового оттенка, и это, конечно же, создает потенциальную угрозу для всего окружающего их пространства: достаточно одного неаккуратного движения, чтобы испортить любую находящуюся поблизости мебель. — Соблазнять твоего папочку так утомительно… — вольготно располагающийся на подушках Чонгук наблюдает за осторожностью чужих движений, разливающих купленное им в маркете по пути сюда вино. Юноша натягивает самодовольную полуулыбку, довольствуясь молчанием Тэхена, бесстыдно отбирая любезно протянутый им бокал, отсвечивая лукавым блеском своих иссиня-черных глаз, жаждущих сцепиться с вниманием отвлеченно реагирующего на это утверждение наследника. — Делаешь вид, что не интересно? — Делаю вид, что тебя здесь нет. — грубо возражает Тэхен, залпом опрокидывая в себя дешевое на вкус вино, не желая церемониться с надоедливым интриганом. Чонгук пришел сюда переночевать, но прежде всего — похвастаться своими успехами. Тэхену необходимо время, чтобы смириться с определенными изменениями, так было всегда: уход матери, ориентация отца, возвращение к обычному образу жизни. На это уходил определенный промежуток времени, расстраченный на медленное принятие действительности. Привыкнуть к тому, что явившийся к нему Чонгук, старательно изображающий свою трезвость, будучи полностью в хлам, еще некоторое время назад резвился с его отцом, с которым провел весь вечер, по имеющимся у него данным — очень сложно, на самом деле. — Не грусти, малыш, у меня есть хорошая новость для тебя. — сытая улыбка на смазанном фоне томного довольства не предвещает ничего хорошего. Тэхен не может позволить себе отвести сосредоточенный взгляд, вглядываясь в черты искусственно умиротворенного лица в поисках ответа сквозь мрак, к которому привыкли его глаза и, судя по всему, чонгуковы тоже. — Поступило заманчивое предложение присутствовать на одном значимом мероприятии… в роли сопровождения… — Эскорта. — лаконично исправляет Тэхен, дергаями бровями в отстраненной убедительности, внезапно раздражаясь из-за истомы, надежно обосновавшейся в глубине чужих омутов. Чонгук безмятежен, допивая оставшееся в бокале вино, дотягиваясь до кофейного столика, чтобы оставить его рядом с незавершенной бутылью. — Пусть так. — непринужденно тянет интриган, укладываясь обратно на подушки, поднимая спущенные с дивана ноги, чтобы компактно поместиться рядом с наследником, занимающим место с другой стороны сиденья. Тэхен опускает суетливый взгляд на упершиеся в его бедро холодные голые стопы, безотрадно усмехаясь в ответ на чуждую лояльность танцора. Чонгука не тронуло его замечание, что, в свою очередь, лишило наследника возможности любоваться его чудовищной злобой и интенсивной обидой. Юноша согрелся в тепле комнат, что значительно улучшило приток алкоголя к его голове, отключая защитные механизмы. — Лучше быть шлюхой с собственным пентхаусом в центре Сеула, чем целкой, удовлетворяющей запросы трех охуевших чертей, вроде вас. — Сделаю вид, что удивлен выбором твоих приоритетов. — Тэхен в данной ситуации может лишь пожать плечами равнодушно, отгородившись от сдавливающей его глотку ярости, неведомое происхождение которой очень беспокоит его намного более трезвое сознание. Чонгук блаженно улыбается, и это все, на что его хватает в без преувеличения абсолютно недееспособном состоянии. — Котенок, я бы обсудил с тобой все плюсы и минусы вашей мстительной компашки… — жалостливо лепечет юноша, прикрывая тяжелые веки, чтобы ослабить воздействие алкоголя на его плохое самочувствие. Тэхен отвлекается на касание вытянутой ступни, беззастенчиво скользящей вверх по его бедру, что в очередной раз нарушает возведенные им границы, обороняющие терпение наследника от разного рода посягательств на него со стороны интригана. Чонгук не перестает беспечно играться даже тогда, когда балансирует между сном и явью, отстраненно посмеиваясь на резкие действия Кима, пресекающие дальнейшее движение самовольничающей стопы. — …но единственное, в чем я нуждаюсь в эту конкретную минуту, — это тишина, сигареты и твое отсутствие. Двусмысленные помыслы танцора пробуждают в Тэхене неистовость. Чонгук использует любые доступные ему методы, чтобы не дать наследнику чувствовать себя в покое рядом с ним. Чаще всего это ограничивается лишь словами, намного реже — действиями. Здесь Тэхен видит необходимость тормозить. Потому что иметь с пронырливой сукой какие-либо отношения, выходящие за рамки деловых, он не намерен. Он не знает, что творится в чужой голове, однако считывает насмешку и подстрекательство в каждом подобном случае, созданном за надобностью выводить его на эмоции. Тэхен, в конечном счете, не даст Чонгуку помыкать собой, подавляя в себе любую восприимчивость к чужим манипуляциям. — Если ты не собираешься уходить, то предоставь мне в качестве компенсации остальное. Курить охота… — танцор вновь бодрится, отстраняясь от подушек, поднимаясь на локти, чтобы, не мешкая, потянуться за оставленной бутылкой. Тэхен выпускает из крепкого захвата его узкую лодыжку, когда юноша подтягивает ноги к себе, поддаваясь толчку, спихивающему их с его бедер. Ким бросает колкий взгляд на Чонгука, жадно локчущего на весу перелитое в бокал вино, не чувствуя напряги, а после со вкусом облизывающего смоченные в вине губы, провожая пытливым взглядом фигуру покинувшего свое место наследника, направившегося в другой конец комнаты. — Как у тебя обстоят дела с Доёном? — скрежет выдвижного ящика заглушает оттенок повсеместного недовольства в режущем тоне Тэхена. Чонгук, обернувшись для удобства набок, различает в темноте его силуэт, повернутый к нему спиной, с елейным интересом вглядываясь в его затылок. Тэхен впервые интересуется этим с момента появления здесь танцора, либо потому что подгадал нужный момент, чтобы перевести разговор в правильное русло, либо потому что любопытство все же одолело его глупое упрямство. — За минувший месяц ничего существенного. — Чонгук встречает его загадочной улыбкой, опуская искрящийся ехидством взгляд на брошенные наследником на столик сигареты и зажигалку. Тэхен падает на свое прежнее место, закидывая руку на спинку дивана, довольствуясь тем, с каким тошным скептицизмом танцор осматривает любезно отданную ему на пользование пачку сигарет с ароматом ментола, с обреченным видом смыкая губы на ее фильтре. Саднящее в груди желание курить выше вкусовых предпочтений, которые, в данном случае, Чонгук открыто презирает. — Твой папаша тормоз. — Ты ему понравился. Он не станет торопить события, если действительно имеет какие-то планы на тебя. — Тэхен возражает едкому недовольству юноши, обращая внимание на янтарную вспышку щелкнувшей зажигалки, что оттеняет контур юного лица, отражаясь перламутровым блеском в мутных расширенных зрачках. Чонгук заваливается на подушку в одолевшем его бессилии, с глубоким вздохом выпуская густой клуб дыма, рассеивающий по пространству едкий аромат никотина с осевшим на языке привкусом ментола. Тэхен, откровенно недолюбливая этот запах и имея в запасе неиспользованные сигареты, поделился ими с привередливым Чонгуком специально безвозмездно. — Пока ты обрабатываешь его, он делает с тобой тоже самое. Вопрос только во времени. — Что ты планировал делать после того, как я «добьюсь его расположения»? — Чонгук ерничает, подбирая образные выражения, чтобы описать то, что ему предстоит сделать в недалеком будущем. Танцор переворачивается обратно на спину, обращая томный взгляд на отвернувшегося наследника. Чонгук знает, что заполучение доверия Доёна — это первоначально порученная ему задача, после которой последуют другие, которые будут выполняться его сообщниками непосредственно в тылу их общего противника. Чонгук будет отвлекать на себя внимание Доёна, на что, скорее всего, потребуется весь его наработанный артистизм, чтобы убедительно изображать любовь. Игры с этим зачастую очень опасны. Особенно, когда вокруг ни одного доверенного лица и никаких гарантий. — Мне нужно, чтобы ты был рядом с ним какое-то время. — у Тэхена нет желания скрывать от Чонгука это. К тому же юноша демонстрирует неплохие результаты, избрав длинный тернистый путь, вопреки всем его ожиданиям. Интриган безусловно будет преследовать, в первую очередь, свои личные интересы, если возымеет успех, а Тэхен станет его спасательным кругом, после того, как юноша окунется в мир избранных владык и попадет в поток близкого окружения Доёна, что может унести его далеко от берега и обречь на страшную погибель, если Чонгук отпустит его ладонь в силу своих нескончаемых капризов. — Мне нужен человек, у которого будет доступ к секретам моего папочки. — Правильно ли я понимаю?.. — шепот, томный и ропчущий, с легкой хрипотцой, которую усугубила горечь бюджетных сигарет настигает Тэхена в то же мгновение, когда его рука ложится на расслабленные, вытянутые перед ним голени юного интригана, оглаживая мягкую неплотную ткань кофейных брюк. Чонгук больше не предпринимает попытку оторвать себя от подушек, чтобы взглянуть в глаза раздражающего наследника, устремив опустошенный взгляд в высокий потолок, позволяя ненавязчивым касаниям прощупывать натренированные мышцы его ног, так удобно разместившихся поверх чужих бедер. — …ты хочешь использовать меня, чтобы я достал для тебя кое-что ценное, что Доён прячет у себя, пока он думает, что ты безобиден. — Мне нужны твои уши, глаза и руки. Все, что ты можешь использовать там, чтобы своевременно информировать меня обо всем, что замышляет мой отец. — Тэхен оборачивает к нему свое внимание, различая в поволоке окружающего их дыма загадочное фосфорическое сияние чонгуковых глаз. Выделяющаяся в темноте туманность и таинственная неястность их глубины завораживает, переключая интерес мужчины на сонливое лицо и разомкнутые влажные губы, не такие яркие и спелые, как обычно, без оттенка съеденной помады, но выкрашенные в тон багрового вина. Он не краснеет из-за температуры, которая исходила от него и ощущалась Кимом на расстоянии, пока его стойкий макияж плотно закупоривал бледную от природы кожу, хотя по ощущениям Тэхена тело танцора горело, когда его ладонь скользнула по лодыжке вверх, забираясь под длину собравшихся складками свободных штанин, опекаясь о раскаленный жар его кожи. — Под бдительным взглядом секретаря Пака я вряд ли смогу отрыть что-нибудь стоящее. Я ему не нравлюсь, и он откровенно надзирает за мной. — Чонгук втягивает щеки, затягивая через губы окончательно расслабляющий его неподвижное тело зловонный никотин, догадываясь какой головной болью его встретит следующее недоброе утро. Отяжелевшие и опустившиеся в забытье веки скрывают под собой усталость его мерцающего взгляда. — Хочу спать… — Спи. Об остальном позаботимся завтра. — вполголоса вторит ему Тэхен, перехватывая съехавшую с края дивана руку, в которой был зажат дымящийся окурок, вынимая его из расслабившихся пальцев, чтобы погасить, переломав и выбросив осыпающиеся пеплом обломки в фужер с оставшимся на дне вином. Чонгук, судя по выровнявшемуся глубокому дыханию, окончательно отключился, распластавшись вдоль пятиместного сиденья дивана, больше не реагируя на присутствие шумно выдохнувшего Тэхена. Он осторожно снимает со своих колен чужие ноги, чтобы оставить напившегося вдрызг юношу в гостиной, где ему будет комфортно в одиночку, пока наследник будет возиться со своими делами перед сном в другой части квартиры, не особо его этим беспокоя. Чонгук спит крепко, не шелохнувшись, когда Тэхен покидает стены проветриваемого помещения, возвращаясь через минуту с теплым пледом в руках, мазнув костяшками пальцев по остывшей коже открытой шеи, заметив, что тот стал терять температуру и замерзать во сне. Тэхен не замечает за собой надобности в заботе, однако опять противоречит себе, накрывая танцора одеялом, чтобы тот не проснулся до утра от гуляющего по комнате сквозняка, и отодвигает стеклянный кофейный столик ближе к тумбе, чтобы поутру Чонгук случайно не опрокинул с него оставшиеся на нем бокалы на пол, если испугается пробуждения в незнакомом помещении, потому что Тэхену лень заниматься уборкой посреди ночи. Он уходит из комнаты, не оглядываясь, заворачивая в пролет, что вел в его спальню, снимая одежду на ходу, чтобы без промедления встать под холодные брызги душа, охладившего его забитую сумбурными помыслами голову, запрещая себе думать о том, к чему навязчиво возвращаются его мысли, пока в гостиной спит его творение, ни сном ни духом не догадывающееся о том, что гложит его оскалившегося создателя.

***

Звук чувственных цитр задает рваный, но медленный ритм. Чонгук любит то, как мягко он ласкает уши, и как быстро он находит отклик в волнительной ряби, которая окатывает его тело, начиная с опущенных, расправленных плеч, заканчивая босыми выхоложенными стопами, наполняя его душу мимолетным предвкушением перед началом церемониального танца. Движения рук плавные, красивые, завораживающие внимание и умело обращающиеся с реквизитом, который загадочно переливается алмазными стразами на ярком свету, повторяя узор бессмертного цветения бледно-розовой мугунхвы, той, что украшает и наполняет сакральным смыслом национальный герб Республики Корея. Легкие и воздушные ткани просвечивающего в спине ханбока свободно разлетаются и также бесшумно собираются, очерчивая стройную фигуру, которую скрывает под собой несколько слоев блестящего тонкого шелка. Чонгук передвигается медленной, мягкой, но уверенной поступью, подобно гордой, выслеживающей своих жертв, дикой кошке. Выложенный розовыми лепестками в тон его такого же нежного наряда, легкий и изящный веер закрывает часть его лица, делая акцент на плотоядном блеске его миндалевидных глаз, к которым прикованы многочисленные, спрятанные во тьме взгляды чающих зрителей. Сегодня он примерил на себя амплуа очаровательного создания, внутри которого живет голодный дикий хищник. Аккуратные, симпатичные локоны, окрашенные в холодный блонд, неброский, нюдовый макияж, пудровые тона и мягкие пышные ткани наряда, босые ноги и тихий, щекотливый звон закрепленного на щиколотке браслета. Лишенные резкости, неторопливые и гибкие движения, медленная, тягучая музыка, обаятельная улыбка и безмятежная атмосфера, вызывающая у зрителя обманчивое чувство физического комфорта и душевной легкости. Он ощущает сытость, которая приходит на смену полному бессилию с громкими овациями, которые дарит ему благодарная публика, и бурным восхищением, которое исходит от них мощными незримыми волнами, склоняясь напоследок в глубоком прощальном поклоне, растягивая драгоценные минуты до окончательного схождения с помоста и слияния с пестрой толпой, где он окажется вновь лишь частью их безликого коллектива. Открытые торги по случаю благотворительного мероприятия — дело гуманное и милосердное, по этой же логике Чонгук не отказал Доёну в маленькой личной просьбе и явился на открытие ежегодного аукциона в качестве его тайного спутника, полностью вписавшись в тематику предстоящего нашумевшего раута. Традиционный уклон на ценные антикварные предметы времен Великого Чосона, выставленные брокерами на продажу по завышенной рыночной цене, вызвал огромный ажиотаж у корейской знати, среди которой был популярен тренд на поиск исторических корней и увлечение сферой культурного просветительства. Культурный фонд, который спонсировался государственной казной и имел прямую связь с корейским национальным дворцом-музеем, выставил на продажу несколько интересных экспонатов, включая одну довольно ценную вещь, хранившуюся в единственном экземпляре под бронированными стеклами витрин на протяжении нескольких десятилетий: живопись мастера Чон Сона стала главным сокровищем этого вечера, которое планировалось вынести на аукцион ближе к окончанию праздничного раута. Доён был лицом мероприятия, являясь крупнейшим мажоритарным акционером благотворительного фонда, который занимался организацией торгов. А все приглашенные на него гости — его близким окружением, которое по тем или иным причинам согласилось с политической кандидатурой мэра, представленного в лице их пока что неофициального лидера. Не удивительно и то, что для своей публики он стал желанной звездой, находясь в эпицентре всех событий, поддерживая непринужденные беседы с важными лицами и отпуская конструктивные комментарии на камеру приглашенной в зал прессы. Чонгук ощущал себя в его большой тени нормально, отчасти даже комфортно. Выделенный политиком автомобиль со служебными номерами доставил его на мероприятие отдельно от Доёна, через подземный вход, потому что парадный въезд на территорию бизнес-центра, где со всеми почестями и излишней пафосностью принимали основной состав гостей, был атакован назойливыми папарацци. Они не виделись до начала торгов и почти не пересекались на самом банкете, хотя бдительно наблюдающий за всем происходящим украдкой Чонгук был пару раз удостоен его короткими, блуждающими по помещению взглядами, которые скорее отслеживали его присутствие в огромном людном зале, нежели беспокоились о его вынужденной уединенности. Доён оберегал себя от скандальных слухов, но был настойчив в желании проводить рядом с Чонгуком любую свободную минуту, улучая удобные моменты, чтобы установить краткосрочный зрительный контакт или обменяться тайными жестами, не привлекающими внимание толпы, на расстоянии, которое мужчина держал из-за личных побуждений. На танцора по большей части не обращали внимание ни узнающие друг друга в лицо знатные гости, ни пристающие к ним с расспросами журналисты, лишь потому что Доён заранее предупредил его о том, что будет много шума и что ему следовало бы держаться в стороне от всей этой богемной суеты до тех пор, пока его не выведут на сцену. У мероприятия был строгий дресс-код. Многие дамы были облачены в дизайнерские платья, отдаленно напоминающие классический вид пышного праздничного ханбока, различных расцветок, объедененных светлой, пастельной гаммой. Мужчины в основном предпочитали более приглушенные и невзрачные оттенки, а также менее лоснящиеся ткани и более строгие фасоны. Чонгук, что очевидно, на их фоне контрастировал, по большей части тем, что нежным цветом своего наряда сливался с симпатичным дамским рядом, ничуть не уступая им в броской красоте и сверкающей дороговизне. Холодный мрамор обжигал босые стопы, пока Чонгук возвращался в свой невзрачный угол в конце наполненного людьми зала, к столам с обновленным фуршетом, держа в свободной руке пару женских, розовых туфелек, сшитых одним небезызвестным мастером по его меркам, с точностью копирующих милые детали парадной обуви на небольшой танкетке, которую надевали танцовщицы, сосланные в Японию после падения Корейской империи в начале прошлого столетия, из-за удобства и мягкости шелковых башмачков с причудливым вздернутым носком. Чонгуку их вручили в подарок из-за большой любви к традиционным вещам, которые он получал на заказ, до того, как лавка пожилого сапожника была прикрыта незадолго до его естественной кончины. Без обуви танцор чувствовал себя комфортнее, бесшумно продвигаясь вдоль беседующих между собой людей, что вернулись к томному ожиданию долгожданной презентации последнего ценного лота, пока сам юноша предпочитал находиться вдали от этих скучных тем. Шумные вечера — совсем не то, к чему Чонгук мог привыкнуть сразу. Однако вступая в контакт с публичной личностью, следовало ожидать, что его повседневные серые будни обратятся во что-то более хаотичное и прилюдное, потому что ему придется следовать за политиком в свет. Чонгук останавливается у столов, что ближе к выходу, оборачивая пристальный взгляд на оставленную позади толпу, замечая среди множества сияющих лиц одно, полностью заинтересованное в общении с тремя солидными под стать ему мужчинами в похожих, — хотя возможно это может казаться только издалека, — черных костюмах. Доён оживлен и втянут в диалог, обмениваясь вежливыми замечаниями и доброжелательными улыбками, переключаясь на грузную высокомерную пожилую даму, что терпеливо ждала своей очереди, чтобы поприветствовать мэра лично, возможно потому что они были очень близки. — Вам нельзя больше здесь находиться. — неподлежащий возражению, менторский тон секретаря Пака, которого Чонгук узнает по монотонной хотьбе и отчетливому звонкому стуку тяжелых каблуков, опережающих его приближающийся проникновенный голос, отвлекает от наблюдения за целиком занятым Доёном, взаимодействия с которым были сведены до минимума, чтобы не вызвать у присутствующих ненужные для карьериста подозрения. — Я могу провести Вас в зал ожидания или попросить нашего шофера подвезти Вас домой. — Спешишь меня спровадить? — Чонгук оборачивается к нему лицом, как и ожидалось, напоровшись на пронзительный взгляд, объятый окаменелыми глыбами арктического льда, что отчетливо резонировал при неудачном преломлении стеклянных линз, натянутых на узкую переносицу. Интриган перешел на неформальное обращение из упрямства, потому что секретарь Пак был довольно открыт в своем предвзятом отношении к нему, что не стеснялся показывать ни в присутствии Доёна, ни, тем более, в его отсутствии. Цепной пес всегда ошивался где-то поблизости, оставаясь на стороже, если его хозяин был слишком увлечен приятным времяпровождением с юным танцором. — Беспокоюсь о Вас. — вкрадчиво пустословит тот, опуская взгляд на босые ноги парня, не замечая, как задрожали уголки его малиновых губ, растянутых в притворствующей дружелюбной улыбке. На лице секретаря сияла такая же, менее яркая, но специфическая ухмылка. — У господина много рутинных дел на этой и последующих неделях. Говорю Вам об этом на тот случай, если Вы планируете заболеть. — Это не входит в мои планы. — Чонгук возражает, возможно, резче, чем следовало бы, потому что мерзопакостный Пак, совершая убедительный шаг вперед, пытается загнать его в свой условный угол, не переставая перебирать любыми безосновательными предположениями, что ставили под сомнение чистые намерения студента сблизиться с высокопоставленным лицом. Секретарь не упускал возможность, обтекая прямые угрозы, напомнить танцору о том, что за ним тщательно присматривают на тот случай, если все эти игры принесут ущерб неприкасаемому имиджу его господина. — Тогда обуйтесь, я отведу Вас в апартаменты. — мужчина не уводит больше пытливый взгляд от его лица, кивая головой на болтающиеся в руках Чонгука туфли, не повышая голос, чтобы не привлекать внимание толпы, движущейся ближе к трибуне, на которой состоится последний на сегодняшний день аукцион. — Ладно. — Чонгук покорно уступает, выпуская заглушенный овациями горький хмык, опуская расшитые винтажным узором туфли на мраморный пол, чтобы быстро надеть их на легко заскальзывающие в стельку стопы, следуя командам непоколебимого секретаря. Причина тому ясна: от внезапно озвученного заманчивого предложения он не в силах и не в праве отказаться. Мужчина, поправив напоследок золотистую оправу отсвечивающих очков, движется в направлении парадного входа, что ведет прямиком в стеклянное лобби бизнес-центра, а оттуда на улицу, где снаружи толпятся вооруженные фотокамерами журналисты, которые, несмотря на жуткий холод, оставались ждать окончания торгов, оцепленные усиленной охраной. Секретарь Пак сворачивает в противоположном направлении, уводя его подальше от вспышек камер, цепляющихся за любое движение внутри холла, которое те улавливали сквозь сплошной стеклянный фасад. Отдельное крыло, ведущее к персональным лифтам, охранялось снаружи, впрочем грозные на первый взгляд швейцары не препятствовали им, любезно открыв перед Паком дверь, без лишних вопросов пропустив вместе с ним помедлившего на входе Чонгука. Встречи на нейтральной территории вызывали легкое недоумение, но, по крайней мере, дарили почти неуловимое чувство некой защищенности, потому что Доён, как и он сам, имели одинаково равные условия, на которых они могли взаимодействовать друг с другом. Чонгук впервые оказывается там, где он по сути изначально находится в существенном проигрыше, ведь перед ним открываются двери чужой досконально изученной врагом клетки, в которой он может чувствовать себя уязвимо и потерянно, ровно также, как чувствовали себя на его месте его собственные жертвы. — Располагайтесь там, где Вам будет удобно. Апартаменты в вашем полном распоряжении до прихода господина. — вновь этот снисходительный тон, свысока заявляющий о согласованных с мэром планах. Чонгук с блеклым интересом озирается на ведущий в глубину темных помещений, длинный коридор, в конце которого горела яркая подсветка просторного холла, не предпринимая попыток сдвинуться с места, пока секретарь Пак не закончил свою речь. Интриган обладает умением тонко чувствовать людей, и это единственное, что могло импонировать взыскательному по натуре мужчине — его похвальная сообразительность. — Он просил передать Вам, чтобы Вы не скучали… займите себя чем-нибудь. Все остальное обсудите позже, когда он присоединится к Вам. Секретарь Пак хладнокровно ждет, пока Чонгук войдет внутрь пустующего жилища, переступив его высокий порог, закрывая громоздкую дверь в тот же миг, когда его спина исчезает в просторном проеме квартиры, замирая у первой же виднеющейся со входа развилки. Милозвучный проигрыш кодового замка, автоматически заблокировавшего двери после ухода секретаря Пака, звучит по особенному зловеще в тишине безлюдных комнат. Датчик движения у входа срабатывает с задержкой, освещая длинный, кажущийся бесконечным коридор удобной искусственной подсветкой. Чонгук озирается на оставленную позади дверь в легком недоумении, однако почти сразу переводит беглый взгляд на потолки, выискивая что-то, что могло бы отдаленно напоминать ему камеры внутреннего видеонаблюдения. Вряд ли Доён или его доверенный человек, в лице хмуролицего Пака, позволили бы кому-то вроде него — обычного студента, на секундочку, — без присмотра хозяйствовать в одной из квартир, что являлась тайным объектом элитной жилой недвижимости коррумпированного чиновника. Даже если это, своего рода, проверка, Чонгук не обязан вести себя осторожно, чем только вызовет больше подозрений, а должен продолжать работать на свой скромный, но неоднозначный образ. Юноша смело проходит мимо первого поворота, ведущего, судя по всему, к каким-то техническим комнатам, продолжая путь вперед, чтобы выйти в просторный холл с высокими панорамными окнами, за которыми начинало стремительно вечереть. Телефона и вещей с ним нет, ведь танцора благоразумно попросили оставить все это в машине, которая доставила его на подземную парковку, откуда Чонгука увел не изменяющий своей дальновидности наблюдательный секретарь Пак, очередные нелепые подшучивания над которым могли лишь отдалить юношу от его изначальной цели. В каком-то роде, цербер мэра на данный момент являлся большей проблемой, чем сам мэр. Зажатый в кулаке веер, с которым он не расставался ни во время банкета, ни сейчас, и снятые у диванов туфли, которые со временем стали натирать ухоженную кожу пят, — единственное, что было у Чонгука в арсенале в том случае, если ему грозила настоящая опасность. Однако это последнее, что его волновало, когда в действительности же у него появилась удобная возможность изучить логово чудовища, пока тот будет занят намного более важными делами в ближайшие часы. Интерьер просторных президентских апартаментов, располагающихся в центре недавно возведенного с нуля района, был шикарен, но без излишков. Доён казался тем, кто любит внушительные масштабы, но ненавидит кричащие детали или сверкающие акценты. Спокойная пастельная гамма, в ореховом и кремовом цвете, прямые, четкие линии, простые, гладкие формы и базовая практичность мебели — вполне в его стиле. Чонгук замирает у панорамных окон, чувствуя тепло греющих полов, раскрывая шелестящий веер, чтобы незатейливо между делом смахнуть стекающие по вискам капли пота, чувствуя на себе разницу перепада температур. На первых этажах было прохладно, но после пары бокалов, опрокинутых тайком перед выходом на сцену, температура в банкетном зале в последствии немного поднялась, а от естественного тепла в квартире — становилось немного дурно. Мутное отражение его лица в окне передавало натуральную бледность кожи, лишенную здорового румяного оттенка. Чонгук сворачивает веер с недовольством, которое не выходит за пределы его темных глаз, принимаясь изучать себя в искажающем реальность отражении, обращая внимание на то, какой приторной становилась его внешность, когда он выбирал сладкие оттенки пудры для сценических нарядов, чтобы дезориентировать нацеленного на него врага. Для гармонии приходилось вести себя серьезнее, чем обычно: одних холодных, отдаленно обиженных взглядов было достаточно, чтобы умерить наличие визуальной нежности, которая в излишке могла Доёна отпугнуть. Вид из окна был впечатляющим, но обычным для сеульских пейзажей, особенно в новомодных районах, где еще вчера на месте сияющих небоскребов располагались трущобы со старыми полуподвальными домами и различными пристройками, из которых по принуждению были выселены целые семьи, живущие за чертой бедности и едва способные обеспечить себя новым ветхим жильем. Чонгук судорожно выдыхает, словив себя на неприятных мыслях, спеша отойти от окон, чтобы осмотреться, наконец, по сторонам. Апартаменты представляли собой двухэтажный люксовый пентхаус, располагающийся на крыше бизнес-центра, как и еще несколько элитных квартир, в которые вели их собственные лифты — около семи или восьми, что он успел насчитать —, соединяющие напрямую этаж, где располагаются апартаменты, и лобби центра, куда нельзя попасть без специальной карты, которая приводит в движение механизм персонального лифта. На нижних этажах располагаются штаб-квартиры различных корпораций и офисы местных компаний, которые арендуют этажи здания под свои нужды. Чонгук обходит стороной диваны, игнорируя не интересующие его бар и стильный кухонный гарнитур в другом конце зала, что вкупе с коридором и техническими комнатами целиком представлял из себя первый этаж квартиры. На второй вела монументальная лестница из белого мрамора, заворачивающая в оба направления, что было красиво, статусно и величественно, но непрактично. В гостевых комнатах, спальнях и кабинетах было пусто, холодно и безупречно чисто, словно в них никто до его появления не жил: вся мебель была на местах, но жилью явно не хватало многих личных вещей Доёна, как если бы он забылся и по банальной человеческой неосторожности оставил бы одну из снятых с полок книг на кофейном столике рядом с креслом у окна в уютном читальном зале. Увы, стерильная строгость этого места сильно его напрягала. Одна из спален, что была просторнее и ярче других, как и подобает, условно говоря, хозяйской, понравилась Чонгуку почти с первого взгляда. С выходом на летнюю террасу, со всеми удобствами и большим, но пустым гардеробом, в котором поместились бы все чонгуковы сценические наряды вместе с его повседневной одеждой, учитывая, что в доме компаньонов ими захламлено несколько смежных пустующих комнат. Витражный зеркальный потолок, возможно, немного портит впечатление от спальни в целом, но солидное красное дерево, дорогая оливковая мебель и массивные бордовые портьеры были целиком и полностью в его вкусе. В таких спальнях потребность в страсти на каком-то особенном уровне ощущается, витая таинственной незримой эмоцией в воздухе, пропитывая ею каждый темный уголок. — Миленько, — ироничный смешок вырывается против его воли, потому что за всем этим великолепием его нагоняет чувство неминуемого разочарования из-за того, что логово Доёна оказалось, на самом деле, не пригодным для жилья муляжом, в который его поместили временно. Настоящее логово располагается за пределами Сеула, окруженное высокой охраняемой изгородью и современной системой технической защиты, куда ему не попасть без персонального приглашения Доёна. Чонгук принимает решение остаться в этой комнате, взбираясь на стол, оставив включенным единственный находящийся в его углу ажурный торшер, чтобы не засиживаться в кромешной темноте на случай, если кто-нибудь придет и застанет его врасплох, что вполне в стиле вынюхивающего его истинные мотивы цербера в очках. Часть зеркальных пластин, которые составляли красивый геометрический узор потолка над размещенным в центре комнаты массивным рабочим столом, полностью просвечивались, открывая вид на ночное небо, в туманной завесе которого отсутствовало плетение крошечных звезд из-за рассеивающегося в округе света в пределах ночного оживленного города. Чонгуку чуждо проводить свое время так бесцельно: устраивать для себя короткие моменты заминок. Он всегда был убежденным материалистом, существуя здесь и сейчас, где его минутная невнимательность могла навлечь большие проблемы, как на него самого, так и на его компаньонов. Но сейчас этого, кажется, хотелось, больше всего на свете: абстрагироваться от реальности, чтобы помечтать о чем-то глупом и невозможном, как в юности, когда рядом не было ни Намджуна с Юнги, что с самого начала вели его по неверному пути, ни Тэхена с его отцом, что преградили ему дорогу, не позволяя обойти чокнутую семейку стороной, ни всех тех десятков, а возможно и сотен обманутых и оставленных позади мужчин, которых он не удосужился запомнить, но которые запомнили его и будут непременно мстить, чтобы в отрезке этого самого короткого мгновения оказаться где-то в другой реальности, где он не будет брошен родителями, использован компаньонами и измотан собственными амбициями, где будет жить свою спокойную оседлую жизнь, не гоняясь за тем, что ему не принадлежит. — О чем ты мечтаешь? — посторонний голос, отрывающий его от затянувшихся по времени, бесплодных раздумий, звучит где-то совсем близко, пуская липкую, неприятную рябь по телу из-за неожиданности, с которой он, наконец, обратил внимание на чужое, изначально упущенное из виду присутствие. Доён вошел тихо, не беспокоя его своим появлением: без проблем отыскал его вытянутый над столом силуэт среди объятых ночным мраком, пустынных комнат, не окликнув для этого по имени и не включив дополнительное освещение, оставив преимущественно царившую в соседних комнатах приятную сумеречную тьму. — О чем еще я могу мечтать после встречи с тобой? — Чонгук включается в свой образ мгновенно, по наитию, перевоплощаясь на чужих глазах, в очередной раз не способных узреть и раскусить фальшивую оболочку танцора. Наивная любовь студента коварна, но именно она предоставит Доёну возможность возыметь над ним верх самым быстрым и надежным способом. В этом и заключается его хитрый план. Завораживающий вид ночного неба перестает его интересовать почти в ту же секунду: Чонгук продолжает задумчиво всматриваться в бескрайнюю высь зеркального потолка, запрокинув голову, незаметно отслеживая движение темной фигуры, чьи отчетливо приближающие шаги до сих пор оставались им демонстративно проигнорированы. Интриган позволяет Доёну изучать себя с новой стороны, где царит полный штиль и обуявшее юношу умиротворение — то, к чему мужчина, как ему казалось, питал особую слабость. — Мне казалось, ты очень устал. — Доён мог убедительно стоять на том, что его в первую очередь, конечно же, волновало отрешенное состояние танцора, но Чонгук не даст этому проникновенному голосу, маячущему у уха, залезть глубже, чем он есть, под кожу, которая бралась податливыми зыбкими волнами мурашек, контрастируя с невозмутимым блеском его глаз. Доён был очень близок, но юноше, откинувшемуся на опертые позади руки и блуждающему задумчивым взглядом по сливающемуся с фоном потолку, это не приносило никакого существенного дискомфорта. Получается... все-таки приручил. — Было тяжело… видеть тебя и не иметь возможности коснуться на виду у всех. — интриган тянется ладонью к мужчине в качестве кричащего о его чувствах жеста, чтобы найти ощущающееся теплом на его коже встречное касание, мягко обхватывающее его податливые пальцы, позволяя Доёну использовать на себе поработительный эффект лживой галантности. Чонгука ведет от легкого гложущего изнутри чувства, похожего на волнительный мандраж — он не привык к интимности, которая без спешки, с осторожностью внедрялась в их зарождающиеся отношения, стирая с лица земли его привычные ориентировки, на которые он полагался прежде, пока не встретил себе равного. — Я чертовски вымотан этим… Чонгук позволяет себе выдавить горькую улыбку, вкладывая в нее всю свою моральную усталость, которая копилась в нем неделями, а возможно и месяцами, зная каким по особенному красивым становится выражение его лица, преисполненное сонливой мученической истомой. Доён не перестает его изучать — не столько внешне (хотя куда без этого), сколько внутренне — на наличие опасных подводных камней, не спеша во многом доверять, но Чонгуку образ юного доверчивого простака подходит идеально и срабатывает на мужчине неплохо, активно вовлекая его в игру. — У меня есть кое-что особенное для тебя. — они перешептываются в тишине, не тревожа усиленное в пространстве пустующих комнат звонкое эхо, которое могло нарушить хрупкую магию момента. Чонгук опускает любопытный взгляд, бликующий от света приглушенных ламп, вынужденный отпустить чужие прохладные пальцы, чтобы тот вынул приготовленный заранее потертый, на вид старинный, деревянный футляр. — Подарок? — всполошенный интерес танцора перерастает в легкое оцепенение: он знает, что этот красивый жест значил для Доёна. Наследник упоминал об этом между словом, когда пытался предостеречь его еще в начале. У мужчины была отвратительная привычка заглаживать любые недочеты со своей стороны дорогими утешительными призами. Его глупые пассии заглатывали эту наживку с огромным удовольствием, спуская ему с рук любую незначительную оплошность. Направление, по которому с осторожностью движется расчетливый политик, стало медленно проясняться: Чонгук, отбросив гордость и поселившиеся в голове предубеждения, хочет посмотреть к чему это может в итоге привести. — Я приобрел это на сегодняшнем аукционе… для тебя. — пауза, которую Доён добавляет неспроста, подогревает чужой интерес, но придвинувшемуся ближе к краю стола и заинтересовавшемуся происходящим Чонгуку даже не приходится имитировать эмоцию исступленного восторга, чтобы показать мужчине свое неравнодушие. Он отмыкает позолоченную защелку, раскрывая перед танцором легкий и внешне ничем не примечательный футляр, демонстрируя его содержимое. Чонгук поднимает ошеломленный взгляд, понимая, что теряет контроль над своими эмоциями, вопреки задуманному, давая Доёну именно то, что он хотел увидеть в часто обманывающих его глазах юноши — его приятный шок. Интриган ожидал увидеть все, что угодно… вернее, не так. Он ожидал увидеть все, что в результате не произвело бы на него такое сильное впечатление, ведь он имел подобного рода отношения, подразумевающие взаимную выгоду с обеих сторон, и получал за это определенную ценную плату. Оформленная на его имя элитная недвижимость в Гонконге была тому подтверждением. Доён действовал куда более расчетливо и последовательно, заманивая не дороговизной, как Чонгуку казалось вначале, а ценностью и особым подтекстом своего подарка, показывая студенту свое искреннее отношение к тому, чем — он знал — юноша на самом деле дорожил. — У этой вещицы есть своя история, как и у многих других старинных находок, которые мы сегодня продали. — мужчина откладывает раскрытый футляр на стол рядом с бедром нешелохнувшегося Чонгука, выуживая из чехла изящный, сложенный из белых костяных лепестков, старинный веер, связанный золотой шелковой нитью, которая заканчивалась причудливым сплетением бахромы, собранной в небольшую кисть. — Это чудом сохранившаяся ручная работа мастера, находившегося в то время при дворе вана Ёнсан-гуна, и за ней стоит история беззаветной и коварной любви. — Расскажешь ее мне? — Чонгук перехватывает инициативу на себя, заломив брови в трогательной просьбе, когда Доён передает ценную вещь в его тянущиеся навстречу руки. В его собственных руках подлинник старинной работы королевского мастера ощущался как нечто легкое и хрупкое, неповторимое: изделие было изготовлено, скорее всего, из верхних слоев бамбукового тростника, отличавшегося своей твердостью и гибкостью, что облегчало работу над уникальной техникой выточенных узоров, после чего было выкрашено в простой, но не уничтоженный временем цвет слоновой кости. Шелк, соединяющий шелестящие при раскрытии, тонкие пластины, был отреставрирован и приведен в более презентабельный вид, как и роспись, украшающая его белое полотно. — Десятый ван Чосона вошел в историю, как любострастный правитель, известный своими бурными романами с дворцовыми служанками и беспорядочными связями с симпатичными простолюдинками, которых он встречал каждый раз, когда выбирался за пределы своего дворца. — внимание Чонгука было приковано к изделию в его руках, но он чувствовал каждой клеточкой своего тела, что Доён не отводит от него цепкий выжидающий взгляд, изучая типичное для его пассий смущенное поведение парня, пока знакомит его с предысторией. — Годы его правления выпали в самый трудный час для Чосона: разбойные набеги японских пиратов, постоянные восстания у границ с империей Мин, которую нужно было оберегать от дальнейших вторжений монголов, противостояние с конфуцианскими сановниками — Ёнсан-гун находил свое утешение в руках любвеобильных и отзывчивых наложниц. Доён, как и его сын, очень тактилен. Чонгук видит необходимость дать мужчине тот кокетливый настрой, в направлении которого он стремительно подался. Танцор отвечает робкой улыбкой на осторожное прикосновение широкой ладони, разместившейся на его раскрытом бедре в попытке зайти немного дальше, поощренной его безропотностью. Мужчина испытывал потребность в их сближении, хотя умело скрывал это от глаз прозорливого танцора. Чонгук подмечал все, и все запоминал. — Однажды в один из тех дней, что он провел в дороге, возвращаясь во дворец после похода к северным границам Пхёнандо, ему предложили переночевать в местном квивоне, где его встретили с гостеприимством, сделав исключение для правителя, несмотря на строгий свод законов, в то время запрещающий мужчинам благородного происхождения приближаться к учреждениям, в которых обучали крепостных женщин. Спокойный размеренный голос Доёна работает на усыпление чонгуковой бдительности, хотя он не раз ловит себя на том, что с интересом погружается в рассказ, пока перебирает гладкие пластины веера, нарочно держа взгляд опущенным, пристально наблюдая в это же время за ласковым движением осмелевших рук, монотонно оглаживающих раздвинутые колени. — Надзирающий за квивоном сановник устроил пышный банкет в честь временного визита вана, на котором присутствовали его лучшие ученицы. Там он и повстречал свою избранницу, которая по всем нормам их общества, не годилась бы ему в жены. Положение не справляющегося с обязанностями короля было сомнительным в те времена, но хуже этого могла быть только возвышенная и бессмертная любовь к женщине из низшего класса, обученной манерам и искусству, что давало ей право называть себя покровительницей земных утех, иначе известной, как Кисэн. Чонгук вздрагивает по привычке, услышав режущее ухо прозвище, которым его не раз дразнил злорадствующий в излишке Тэхен, поднимая на мужчину долгий взгляд, напоровшись им на непроглядную глубину пронзительных черовоточин старшего Кима. И юноше не остается ничего другого, как отвлечь его чуткое внимание, вероятнее всего, уловившее чонгуково секундное замешательство, смелым содействием в продвижении их обоюдной игры, вальяжно откидываясь назад, открывая перед ним свои незащищенные границы, негласно позволив ему двигаться в единственном правильном направлении: сокращать дистанцию, отпустив текущие заботы и опасения, которые должны были остаться за пределами этих стен. Чонгук рассчитывает в таком положении больше всего на его слепое желание и взятую под контроль спешку. Последнее чего бы он хотел, чтобы Доён начал подмечать странности, задавался вопросами и сомневался в его личности на раннем этапе его плана. — Ёнсан-гун был мужчиной, падким на прекрасное и самолюбивое. В ее сумеречных глазах он видел отражение своей нуждающейся натуры. Она действовала на мужчин совершенно невообразимым образом, пленя малодушных порочной красотой, которую она умела подчеркивать со вкусом и простым изыском; обращая внимание временных постояльцев квивона на себя томными взглядами, в которых таилась неслыханная для женщин ее происхождения молчаливая гордость; покоряя сердца мужчин юношеской грацией, унаследованной от своей покойной матери. Ее загадочный образ не оставлял правителя в покое: свыкнувшийся с бессоными ночами, примитивный разум Ёнсан-гуна, возжелавшего сделать ее своей, не мог устоять перед красотой тех видений, которые он видел настолько ясно, словно смотрел на нее через чистую зеркальную гладь дворцового пруда. Чонгук пытается сконцентрироваться на истории, податливо прикрыв трепещущие в наигранном удовольствии веки, боясь упустить из всего этого что-то, что могло быть для него важно. Возможно, он слишком зациклен на имеющихся в перспективе подвохах, предвещая грядущую схватку с монстром, однако прежний Доён вряд ли практиковал на своих любовниках заезженный метод кнута и пряника, прижимаясь губами к уху, обволакивая его красивыми не факт, что не выдуманными на ходу речами, отвлекая от происходящего, и одновременно с этим жестко осаждая его краткосрочный интерес сильными руками, без особого труда стягивающими юношу со стола, рывком приблизив его к краю, вплотную к себе, блуждая ладонью вдоль гибкой поясницы под тонкой шелковой тканью дурумаги. — Продолжай... — Чонгук ведет подбородком в обратную сторону, абсолютно нарочно избегая коснувшегося щеки горячего дыхания, внезапно устремившегося к его губам, желая услышать продолжение истории. Интриган оттягивает момент, чтобы полюбоваться наглядным образом на то, какую силу он со временем сможет возыметь над своим непобедимым противником, если будет невинно дразниться поначалу. Возможно Чонгук отыщет свой способ управы на отца еще до того, как расправится с его беспомощным сыном. — Ёнсан-гун предложил Кисэн стать его наложницей, и та согласилась, обнадежив правителя томящейся в их сердцах обоюдной симпатией, которая переросла в слепую и жадную страсть. Он готов был идти против целого мира, ради ее свободы, она наивно ему доверяла, не различая трудностей, которые становились преградой на их совместном пути. Ван был до безумия очарован приведенной во дворец красавицей, и многие наложницы стали обращать внимание на безрассудное увлечение правителя его новой женщиной, которую он предпочитал видеть в своих покоях каждую ночь. Эти встречи укрепляли их сердца узами беззаветной любви, которая, к сожалению, оказалась слепа по отношению к одному из них. Доён, медленно отстранившись, ловит его плохо читающийся в темноте, сумеречный взгляд, отсвечивающий той злополучной дерзостью, которая Чонгуком прежде упорно подавлялась. Танцор совсем не против сделать то, что может показаться мужчине опасным, судя по тому, с какой деликатностью Доён относился к нему прежде, превозмогая свои животные инстинкты. Преимущество интригана — грязные методы и любые средства, которые приблизят его к своей собственной победе, несмотря на чрезмерный риск. — Позволь мне угадать… — Чонгук растягивает губы в обаятельной улыбке, отмечая почти неуловимое движение чужих расширенных зрачков, тут же бросившихся запечатлеть соблазн изгибающихся в усмешке губ. Однако внимание Доёна быстро переключается на ловкое движение босой стопы, скользнувшей плавно вверх по внешней стороне его бедра, усиливая обладание откровенно заигрывающего с огнем интригана. — …изделие мастера — это подарок вана своей возлюбленной в знак их безграничной любви? — Скорее.. его подарок служил для нее ценным напоминанием о том, что Кисэн не должна забывать о своих истоках, даже если ей суждено стать любимицей своего правителя. — звон потревоженного браслета раздается в то же мгновение, когда пальцы Доёна обхватывают щиколотку машинально отпрянувшего от хватки парня. Чонгук, застыв на месте в ожидании после фальстарта, видит в его черных глазах яркое ночное зарево, не пытающееся ему навредить, оценив по достоинству то, как ловко политику удается обернуть ситуацию в свою пользу, выражаясь при этом достаточно двусмысленно. — В чем она провинилась? — тягучий голос Чонгука сохраняет легкую безмятежную вибрацию: его инициативу восприняли, как угрозу, хотя, возможно, танцор слишком много думает и берет на себя. Хватка Доёна смягчается за долю секунды, пока он оправданно выжидал: мужчина не выпускает его из западни, нащупывая опоясывающий узкую лодыжку золотой браслет, скользя ладонью по гладкой коже вверх под нежные блестящие шелка. О выскользнувшем из рук подарке оба забывают напрочь, сосредоточенные на своих потребностях. В интересах интригана заставить Доёна показать ему свое истинное лицо, пока все это не зашло слишком далеко. — Вскоре по столице расползлись дурные слухи о спланированном заговоре против действующего короля. Ёнсан-гун стал подозревать советников, которые могли предать его доверие в пользу сановников, проповедующих новое конфуцианство и придерживающихся радикальных взглядов по вопросам управления бедствующим государством. Многие из них, кому удалось обойтись малым — пожизненным изгнанием, — были против восхождения десятого вана на престол после свержения его покойной матери. Однако каково же было его удивление, когда все цепочки собранных советниками доказательств указывали на его невинную, как думал он, возлюбленную. Чонгук выпускает судорожный вздох, который — он уверен — звучал достаточно громко и молебно, дрожа под натиском горячего объятья, требующего большей тесноты. Танцор опять унесет с собой шлейф стойких мускусных парфюмов, которые нравились ему, но раздражали восприимчивого к запахам наследника. Это вызывает на его лице растроганную напоминанием улыбку, которая ускользает от глаз прильнувшего к его ключице Доёна. — Кисэн созналась во всем на допросе, когда дрожащие перед пыткой сообщники сдали ее правителю безо всяких сожалений. Все это время она была в сговоре с младшим братом Ёнсан-гуна, мечтавшего взойти на трон после кончины их отца. Князь Чинсон, побывавший в квивоне незадолго до остановившегося там проездом многочисленного экипажа вана, привлек к своему плану юную девушку, которая казалась ему достаточно волевой, чтобы заполучить внимание сладострастного короля. Но она по-настоящему не осознавала, к чему могла привести ее опасная, безжалостная ложь, заставившая Ёнсан-гуна поверить в ее фальшивую любовь... — Он ее простил? — Чонгуку претит быть наивным, но он шепчет в губы Доёна именно то, что тот возможно планировал услышать от него. Гул его неистового сердца, зажатого между их телами, как раз кстати, дает мужчине наглядно почувствовать и понять, насколько Чонгук взволнован этим доведенным до крайности моментом, дрожа опущенными ресницами. Танцор готов углубиться в это с головой, но что-то или кто-то держит его на чертовски тонкой грани, не позволяя уйти под толщу ледяной воды, окатывающей его затылок, и этим «кем-то» является Доён, как назло оттягивающий очевидный поцелуй. — Нет… он всех их казнил. Всех до единого. — твердый, исчерпывающий ответ. Доён съедает его рваный всхлип, впечатываясь в малиновые, опаленные жаром губы с тем голодом, который рвал его самого на части, уступив, наконец, желанию, которое он прежде пресекал. Чонгук со стоном тянется навстречу властному движению, открыв доступ к своему дрожащему от усилившегося напора телу, которое мужчина так удачно заволок в свои сети. Словно крошечную безмозглую жертву, которая сама несется отдать себя хищнику на съедение без остатка. Мягкий непрочный шелк сдергивают с его плеч с тем же резким безотчетным порывом, желая избавиться от всего, что препятствовало сильному и жаркому контакту двух слившихся в пробуждающейся страсти тел. Чонгук ощущает себя обезоруженным, держа веки плотно закрытыми, чтобы не дать ужасу вырваться наружу вслед за странной реакцией его тела: тогда отвлекающий его поцелуем Доён поймет все. И эта проверка закончится полным разгромом интригана. Все, о чем Чонгук может думать сейчас это не жадно пожирающий его внутреннее самообладание ненасытный поцелуй, не требовательно освобождающие его от одежд руки, что жестоко расправляются с сорванными с петель лентами на его блузке, и даже не чудом замеченная размыленным взглядом сквозь опущенные ресницы фигура дежурившего в дверях секретаря Пака, что не реагирует на лихорадочную возню в темном пространстве просторной спальни, после того, как Доён звонко щелкает выключателем зажженного торшера, погасив последний клочок света — нет, — все внимание Чонгука сосредоточено на гребанной истории, где жизнь ее действующих героев поставлена на кон, и на ее фатально оборвавшейся концовке, где все в итоге оборачивается единоличной победой обманутого короля. — Господин… — вкрадчиво взывающий к вниманию голос цепного пса нацелен вырвать Доёна из оков огромного соблазна, когда тот ловит пальцами глотку судорожно вдыхающего через нос танцора, спускаясь языком вниз по открытому изгибу шеи. Чонгук податливо подстраивается под бурный темп игривых ласк, приоткрыв влажные веки, с первой попытки ухватившись знойным взглядом за предсказуемую безучастность на лице невозмутимого секретаря, загородившего собой освещаемый снаружи проход. Тот смотрит в ответ с прежним безмолвным напором, не собираясь танцору в чем-либо уступать, и лишь на мгновение на его лице появляются суровые, выточенные жестким прищуром, мимические складки вокруг его крошечных глаз. Наконец-то, Чонгуку удалось вывести его из состояния повсеместной отрешенности, он это отчетливо видел, помечая языки багрового пламени в глубине безучастного лишь для напускного вида, цепкого взгляда, палящего в ответ на презрительную усмешку танцора, тотчас съеденную губами ненасытившегося Доёна. Положению Пака трудно позавидовать, когда все внимание его хозяина обращено в сторону того, с кем он брезговал считаться из-за упрямства. И до него время дойдет: Чонгук проучит каждого, кто смел смотреть на него свысока. — Господин, пожалуйста, услышьте меня. Вас ждут дела первостепенной важности. Мальчишка подождет. — и он пытается снова, настаивая на своем, без стыда переступая порог погруженной в вязкий мрак, просторной спальни, вторгаясь в пространство, где царила особая интимная обстановка, которая была ему чужда и в которой, вопреки его внушению, он явственно ощущался единственным лишним. Доён действительно перестал его слышать, абстрагировавшись от надоедливой организованности секретаря, отвечающего за каждую минуту его деятельной жизни, которая приносит ему прибыль либо работает с пользой на его общественный авторитет, погрузившись в забвенную пучину дикой и животной жажды. Чонгук оценивает ситуацию трезво, с точки зрения расчетливого плута, понимая, что пытается сделать цербер, всяко препятствующий их близости, по-новой заволакивая мужчину в свои объятия, овладевая его оторванным от реальности вниманием, заставляя Доёна на мгновение поднять осоловелый взгляд и посмотреть в лукаво отражающие его острое желание, томные чернильные глаза, а после с отчаянием, нарочным и двоедушным, ловит вяжущий, размазывающий по его лицу румяную помаду, глубокий поцелуй, не выпуская из ладоней его лицо, коловшееся из-за небольшой щетины. Ладонь, скользящая под опорой по поверхности пустующего стола, случайно задевает напрочь забытое в суматохе хрупкое бамбуковое изделие, которое он успевает оттолкнуть в сторону, не повредив его лепестки, выгибаясь под будоражащим холодом чужой руки, проникнувшей под воздушные шелка. Прикосновение длинных, напоминающих размытый в памяти контур совершенно других ощущений, узловатых пальцев, дотронувшихся до взмокшей кожи обнаженной спины, стремится вверх, вдоль гибкой осанки, пока не вгрызается мертвой хваткой в окатывающий дрожью затылок. Доён отрывается от его губ с бесстыдным, громким чмоком, ласково оглаживая ладонью покрывшуюся испариной шею, податливо изгибающуюся под напором его липкого касания. — Возвращайся к себе, у меня появились кое-какие дела. — завеса безжалостно ослепившей Чонгука опасной иллюзии рухнула в одночасье, едва он успел подавить застрявший в глотке сокрушительный всхлип. Очевидно, Доён делал это нехотя, тем не менее предпочитая приятному времяпровождению с Чонгуком безотлагательные дела, только что придуманные его секретарем. — Останься со мной… — заполошный шепот прорезает образовавшуюся в стенах чужой обители оглушительную тишину, когда Чонгук совершает ведомую возбужденными эмоциями попытку ухватить мужчину за руку, преисподнее тепло которой только что выжигало фантомные следы на его обнаженных плечах и содрогающейся в предсмертных судорогах спине. То, как его тело реагировало на мужчину, то, как оно подчинялось ему, заставляло Чонгука бояться. Интриган опасался всего, контроль над чем он не имел. — Если хочешь, можешь остаться и переночевать у меня. Я должен уйти по делам, но вернусь к середине ночи. — распоротое по швам спокойствие внезапно сошлось на стыках, преобразив в одночасье темные, благосклонно взирающие на него глаза и смягчившиеся после отступления черты лица Доёна, любовно огладившего его стиснутые, пылающие жаром скулы. — Выбор за тобой. Мужчина ушел, оставив после себя неприятное послевкусие недосказанности, прихватив с собой бесновато ухмыльнувшегося поводыря. Чонгук позволил ему уйти, заткнув свой рот, растянувшийся в незатейливом насмешливом оскале, подаренном пустоте окружающих его стен просторной и стерильной спальни. Он мог потребовать большего, мог закатить истерику, на которую был способен его вспыльчивый нрав, мог заставить пса в очках отступиться от своих лихих, взывающих к благоразумию начальника идей. Однако все, что ему оставалось это терпеливо ждать другого столь же удачно подвернувшегося раза, дабы довести дело до конца. — Решил играть со мной? — едкий вздох поспешно растворяется в объемной тишине пустынных комнат, погруженных в тусклый, собирающийся по углам, ночной мрак. Чонгук закидывает голову назад, по-блядски небрежно стирая с уголков губ, растянувшихся в холодной, кровожадной усмешке, остатки размазанной по лицу персиковой помады. Холод проникает под одежду, лаская участки открытой кожи, где раньше собирался плотный слой сдернутого с плеч в порыве страсти, струящегося вниз по рукам, прозрачного шелка. Кто сказал, что он оставит это… просто так?