Моя (не) покладистая Кисэн

Жестче всех тот, кто мягок из корысти.

Тремя неделями позже

Вернемся к срочным новостям. Парламент провел очередное экстренное заседание, на котором лидеры отдельных фракций выступили за срочное введение рассматриваемых ими ранее поправок в законодательство Республики Корея. Поправки напрямую связаны с денежным оборотом в национальных банках страны, что позволят государству инвестировать крупные суммы в развитие отечественных баз военно-морских сил. Демократическая партия вместе с оппозицией сообща поддержали нововведения, что, по их словам, позитивно отразятся на прогрессе государственной целостности в случае внезапной внешней или внутренней угрозы. Министр национальной безопасности Сон Ён Дже и министр финансов Чхон Нам Ге выступили с заявлением, в котором выразили свое полное согласие с окончательным решением, которое парламент вынесет к концу этой недели. Совет по экономическому планированию ситуацию не прокомментировал... — Как ты можешь ловить дзен под этот звук? — недоуменно нахмурившийся мужчина тянется за оставленным на диване пультом, прерывая монотонный голос ведущего новостей, погружая просторную гостиную в приятную слуху тишину, что приходит на смену нудному говору на фоне. Чонгук глубоко выдыхает через нос, открывая веки, резко оборачиваясь на человека, нарушившего сомнительную обстановку его хрупкого покоя. Намджун опирается на спинку дивана, расплываясь в едкой улыбке в ответ на недовольство, исказившее черты миловидного лица. — Какого черта ты здесь забыл? — возмущенно возникает танцор, дерганно кивая головой в сторону выхода, безмолвно указывая компаньону покинуть стены занятого им помещения, чтобы вернуться к своим занятиям йогой. Философией восточной культуры Чонгук не увлекался, однако часто баловал себя уединенным времяпровождением за расслабляющими базовыми упражнениями, чтобы продолжать держать спортивное тело в тонусе при долгих перерывах в тренировках. — Исчезни. Ты портишь энергетику этого помещения своим присутствием. Юноша морщится, выражая этим открытое презрение, не унявшее свою неистовость после целого сеанса успокаивающего занятия, отворачиваясь обратно к выключенному телевизору. Чонгук, умостившись на коврике для йоги в позе лотоса, встряхивает головой, желая избавиться от краткосрочного гнева, прикрывая веки, чтобы сосредоточиться на внутреннем умиротворении, столь необходимом ему сейчас, когда вблизи находится причина его взвинченного состояния. — Неужели эти упражнения в самом деле помогают тебе справляться с гневом? — Намджун не спешит оставить юношу в покое, минуя широкий диван, оставляя на нем более не интересующий его пульт, чтобы подобраться ближе к подопечному, старательно изображающему рьянную отвлеченность. — Я из последних сил борюсь с желанием схватить вон ту вазу и разъебать ее о твою голову. Если бы не сеансы медитации, я бы уже прислушался к своим вспыльчивым мыслям. — с ропчущим придыханием заявляет Чонгук, не глядя, указывая в сторону возвышающегося фаянсового изделия, сохраняя исконную непринужденность на охваченном мнимым умиротворением, отрешенном лице. Шаги Намджуна, почти бесшумно передвигающегося по расстеленному ковру, затихают: он предпочитает держать дистанцию после очевидной угрозы со стороны выразительно хмыкающего юноши, что тянет сложенные в замке руки к потолку, расслабляя выпрямленную осанку. — Если ты удовлетворил свое любопытство, позволь, я продолжу восстанавливать баланс внутреннего спокойствия. — Я сомневаюсь в действенности выбранных тобой методов. — Намджун, взвешивая все «за» и «против», все же обходит диван, чтобы упасть на его мягкую поверхность, оказавшись позади сидящего к нему спиной танцора, старательно создающего вид тотального одиночества. — Как был истеричкой, так ею и остался. — Да пошел ты к черту… — в меру негодующе огрызается Чонгук, покидая свое место, чтобы подняться на ноги, дабы уйти вместе с ковриком и окончательно испорченным настроением куда-то, где не будет рядом раздражающих лиц и тупых замечаний. Восстанавливать внутреннее равновесие и брать под контроль мятежные эмоции танцор решил относительно недавно, когда стал замечать за собой постоянное чувство отягощающего напряжения, возрастающего в его груди с абсолютно чудовищной силой. Однако компаньонам знать об этом совсем не обязательно. — Куда ты собрался? — юноша останавливается в проеме, оборачиваясь на беззлобный оклик со стороны откинувшегося на подушки Намджуна, встречаясь с его пристальным вниманием, в котором нет прежней насмешки. Только невозмутимость и посторонняя серьезность, разнящаяся со всем, что происходило до. — Разговор есть. — коротко утверждает мужчина, хлопая по месту рядом с собой, приглашая занять его. — О чем с тобой разговаривать? — Чонгук жеманно ежится, окидывая его небрежным взглядом, и, роняя напоследок презрительный вздох, отворачивается к выходу, желая поскорее убраться отсюда. В этом есть своя доля правды: общение с компаньонами действительно сошло на нет, потому что обсуждать с ними, на самом деле, нечего. Теперь он работает в одиночку и поддерживает контакт напрямую с ублюдком-наследником. Роль самих посредников в лице Намджуна и Юнги в дальнейшем ему теперь не ясна. Мужчина провожает его исчезающую в проеме комнаты стройную фигуру пронзительным взглядом, поднимаясь следом, чтобы нагнать бескомпромиссного танцора в холле. Чонгук отмахивается от возникнувшего из-за угла Мину, стремительно удаляясь в сторону лестницы, чтобы избавиться от навязчивого преследования. Мальчишка озадаченно хлопает ресницами, пугливо отшатываясь в сторону, когда мимо проносится следующий за ним Намджун. — Хотя бы один день может пройти спокойно в этом чертовом доме. Когда ты уже уймешь свою капризную сучность? — Намджун начинает злиться, остановившись у основания лестницы, чтобы оттуда дозваться до поднимающегося по ней Чонгука. Юноша, демонстративно закатив глаза, оборачивается к нему, хватаясь за перила винтовой лестницы, чтобы наклониться к наблюдающему за ним снизу мужчине. — А когда ты и твой друг соберете свои манатки и свалите к чертовой матери, чтобы я перестал раздражаться по малейшему поводу из-за вас? — Чонгук разводит непричастно руками, соединяя их в гулком хлопке, от которого вздрагивает оставшийся в стороне Мину, не спешащий вклиниваться в созревающий около лестницы конфликт, опасливо косясь на обозленных хозяев этого дома. Громкие скандалы в последнее время стали привычкой для что-то явно не поделивших между собой компаньонов, что привело к расколу их ладного сосуществования. — У тебя все в порядке с головой? — Намджун гневно клацает зубами в ответ на выдвинутую претензию, касаясь дрогнувшими пальцами своего виска. Танцор, не принимая близко к сердцу резкую, на первый взгляд, критику, по-хозяйски опирается на поручень лестницы, отвечая взвинченному Киму широкой не к месту улыбкой. — Или напомнить тебе, кто кого однажды подобрал и предоставил удобные условия… — Попредержи своих тщеславных коней, Джун-а… После всей той работы, что я делал за троих, не получая ни копейки от старых скупердяев, промышляющих плохими незаконными делишками, я считают справедливым возместить мне этот казус… например, освободив этот дом от своего назойливого присутствия. — Чонгук незатейливо пожимает плечами, игнорируя возмущенный вздох оставшегося подле лестницы Намджуна, что отворачивает искаженное негодованием лицо, чтобы не позволить ему этим насладиться. Для категоричного Чонгука нет ничего приятней, чем наблюдать за последствиями созданной по его вине беспощадной нервотрепки. Ему всегда удавалось достичь этого почти на превосходном уровне. — Чем дольше вы здесь остаетесь, тем больше сил мне приходится тратить на истребление ваших нервных клеток. — Тварь ты расчетливая… — сокрушенно выдыхает Намджун, не принимая собственное поражение в этом противостоянии, потому что Чонгука из их общего дома не изгонит даже экзорцист. Титатническому терпению Кима, в самом деле, можно только позавидовать: танцор ради достижениях своих целей не постесняется стать адской дрянью с несносным сучьим нравом. — Я — тварь достаточно злопамятная, Джун. — юноша слащаво растягивает гласные, вглядываясь в обернутые на него расширенные из-за злости зрачки мужчины, наклоняясь к перилу, чтобы его едкое шипение отчетливо достигло слуха всполошенного компаньона. — Однако я даю тебе шанс спрятаться, чем ты безрассудно пренебрегаешь. — его улыбка, таящая в себе весь спектр негативного воздействия, вызывает беспечную безучастность на лице взирающего на него под наклоном напряженного Намджуна. — Ты в курсе, что бывает с теми, кто дразнит кобру палкой. — Считай меня безумцем, но я принципиально не покину этот дом до тех пор, пока не получу полагающуюся мне долю состояния наследника. — Намджун привлекает внимание поднявшегося еще на несколько ступеней вверх юноши, намеревавшегося уйти от дальнейшего разговора, заставляя его обернуть затянутые беспросветной пеленой иссиня-черные глаза, в которых заметен мерцающий в их глубине интерес. — Ты не перестаешь меня удивлять. — Чонгук порывисто выдыхает сорвавшуюся с языка насмешку, поджимая дрогнувшие в улыбке губы. Это так очевидно: они, чувствуя угрозу, не желают оказаться списанными со счетов, в случае, если им все же удастся сорвать крупный куш. В идеале, конечно, правильно делить заработанное между всеми участниками авантюры, однако Чонгук считает подобную дележку нечестной, в первую очередь, по отношению к себе. Он делает для успеха больше, чем все они вместе взятые, что естественно пробуждает в нем чувство жуткой несправедливости. — Усмири свой ненасытный голод. Вы оба уже вне игры. Чонгук надменно встряхивает головой напоследок, продолжая целенаправленное поднятие на второй этаж, чтобы в спешке скрыться в своей комнате, где его больше не потревожат пустыми разговорами на осточертевшую ему тему. Однако тяжелые шаги поднимающегося по лестнице вслед за ним разгневанного мужчины, которого не удовлетворил такой легкомысленный ответ, рушат его надежды на спокойное времяпровождение вдали от раздражающей человеческой цивилизации. Намджун ловит его за руку посреди коридора, намертво перехватывая запястье, причиняя этим боль. Чонгук роняет собранный коврик, обращая на Кима уничижительный взгляд, в котором нет ни единого намека на проявление слабости перед гораздо более сильным противником. — Повтори то, что ты только что сказал. — басистый голос Намджуна не теряет свою глубинную безмятежность, но Чонгук, медленно оборачивающийся к нему лицом, замечает грозный отблеск неистовства, засевшего в его мрачных глазницах. Забавно видеть, как превозмогает себя Ким, чтобы не пересечь черту, которую он сам же для себя и начертил, когда дал своему протеже право голоса и выбора. — Неприятно, правда? — жалостливо тянет Чонгук, выгибая нахмуренные брови в трогательной участливости, что влияет на мужчину, как потенциальный раздражитель. Намджун одергивает его за руку, заставляя юношу неискренне ахнуть из-за ноющей боли в схваченном запястье, которое он не пытается вырвать, — как если бы ему было по-настоящему больно — не отрываясь от созерцания очевидной свирепости на чужом лице вблизи. — Припоминаешь как ты мне однажды говорил? «А на что ты надеялся, связывая свою жизнь с враньем, жадностью и бескомпромиссным коварством? Здесь все такие, никто не собирается никому уступать добровольно. Только по нужде или от безысходности.» — Между мной и тобой огромная разница. Я заслужил свое по праву. — Намджун ежится в ответ на использованные против него слова, которые он говорил танцору, будучи на эмоциональном взводе. Однако если оценивать ситуацию трезво: он делал в свое время достаточно, чтобы теперь Чонгук без зазрения совести дерзил ему прямо в лицо, как и планировал наследник мэра, создавший поработительный образ хамоватого интригана. Юноша, отсвечивая снисходительной улыбкой, тянется в карман своих домашних свободных кюлотов, встречаясь с чужим недоумением. Намджун озирается на протянутую ему ладонь, сжимая челюсть в одолевающем его яростном раздражении, когда танцор разжимает пальцы, выпуская из них скользящие и падающие градом на пол монеты, создавая громкий звон, отражающийся от стен пустого и просторного помещения. — Бери свою долю, не подавись. — Чонгук обжигает холодом своего внезапно спокойного говора, одергивая руку, чтобы освободить ее от давления вцепившихся в нее пальцев, награжая мужчину презрительной ухмылкой. Намджун, ослепленный мимолетной вспышкой ярости, подается рывком вперед, однако также внезапно останавливается, вслушиваясь в скрежет покатившейся по паркету монеты, случайно задетой его неосторожным движением. Показывать эти эмоции перед танцором было весьма опрометчиво с его стороны. — В следующий раз вступай в сделки с честными людьми, которые не кинут тебя на половине пути. Чонгук изображает усталость от эмоционального диалога, подбирая выпущенный из рук коврик, спеша оставить Кима наедине с предусмотрительно посеянными в нем сомнениями. Юноша удаляется в направлении своей комнаты, украдкой оборачиваясь на убывающие шаги Намджуна, стремительно слетающего вниз по лестнице, чтобы уйти в неизвестном направлении. Громкий хлопок входной двери в холле на первом этаже отображает истинную силу его невыплестнутого на танцора негодования. — Какая досадная неприятность... — беззаботно пропевает Чонгук, отпирая дверь своей комнаты, скользнув любопытным взглядом по фигуре бесшумно поднявшегося на второй этаж Мину, что все это время ожидал подходящего момента, чтобы подойти к хозяину, сцепившемуся в ссоре с только что ушедшим компаньоном. Мальчишка смотрит во все глаза вслед исчезающему в проеме танцору, завороженно двигаясь вперед за безмолвным жестом поманившего его за собой пальца, вслушиваясь в раскатистый смех, заглушаемый стенами смежного помещения. Чонгук стоит у открытого окна, отодвинув для удобства тюль, всматриваясь в перламутровый блеск любимого автомобиля Намджуна, покидающего территорию особняка сквозь открытые ворота вскоре после своего приезда. Юношу распирает издевательский смех, что отражается благоговейной дрожью на пугливом подопечном, тихо прикрывающем за собой дверь чужой комнаты, по привычке щелкая ее замком. В доме они остались одни. — Видишь, Мину, как разрушает людей патологическая жадность и алчное корыстолюбие? — Чонгук замечает движение позади, зедергивая тюль, чтобы отойти от более не интересующего его пейзажа за окном, скрывая от мальчишки игривые языки пламени разъедающего его изнутри злорадства. Намджун получает по заслугам, в его разумении справедливо: мужчина не был честен с ним до конца, когда за его спиной вел переговоры с наследником. Отсутствие честности в коллективе порождает сомнение и повсеместное недоверие, что позволило Чонгуку заставить компаньона почувствовать терпкий вкус предательства, дабы усомниться в каждом из действующих в авантюре лиц. Охладевшие отношения с Тэхеном и чувства собственной ущербности побуждают Намуджуна поверить ему на слово. Партизанская война в этом направлении затронет слабости каждого из них, проявив на поверхности недомолвки и призрачные подозрения. За этим последует неминуемый крах. — Остерегайся таких людей. — вкрадчиво подмечает Чонгук, скрепя механизмом верхнего ящика трюмо, доставая пилочку, чтобы подравнять ею форму короткого маникюра. Мину ошивается у входа, озираясь на часы, вспоминая недавнюю просьбу своего хозяина. Однако Чонгук, склоняющий голову в жеманном недовольстве, опережает его: — Прибери рассыпанные монеты в коридоре, но сперва… — танцор осекается, реагируя на уведомление, пришедшее на телефон, подхватывая его с поверхности трюмо, чтобы прочитать входящее сообщение. Широкая улыбка озаряет красивое лицо юноши, привлекая внимание чуткого подопечного, замечающего ясное мерцание мрачного ликования в глубине чужих глаз, с которыми он встречается в отражении широких зеркал. — …сперва помоги мне подготовиться к романтической встрече… Чонгук стреляет игривым вниманием в направлении мальчишки, позабыв об отложенном обратно на столик телефоне, заправляя прядь белокурых волос за ухо, красуясь перед своим счастливым отражением. Мину провожает его фигуру, торопливо удаляющуюся с пилочкой в руках в направлении гардеробной, преданно чающим взглядом, оборачиваясь после его ухода на оставленный им включенный смартфон. Скрытый номер: У меня есть планы на совместный вечер. Будь готов к четырем. Отправь сообщением адрес, я пришлю за тобой водителя. — Мину! — самозабвенное пение Чонгука обрывается окликом, который застает испуганного мальчишку врасплох. — Быстренько посмотри и скажи, что из этого не делает меня блядью. — телефон выпадает из дрогнувших рук. Мину резко оборачивается лицом к появившемуся в проеме хозяину, несмело улыбаясь в ответ на понурое выражение лица озадаченного выбором танцора, что не замечает никакой неловкости в быстром ответе подопечного, дерганно указывающего на правую, чуть более скромную вещь. — Айщ, ты, как всегда, прав… недотроги нынче в моде… Чонгук, задумчиво осматривающий выбранную подопечным блузу, небрежно откидывает другую вышитую мерцающими на свету стразами рубашку на кровать, скрываясь в просторной гардеробной, чтобы примерить сегодняшний образ. Мину нащупывает отброшенный телефон, поворачивая его к себе экраном, в спешке ища переписку с другим человеком.

Новая встреча сегодня в четыре

Ответ собеседника не заставляет себя долго ждать, когда сам мальчишка нервно озирается в сторону гардеробной, боясь оказаться пойманным с поличным. Игнорировать 3: Спасибо, Мину~ Я не останусь в долгу Вздох повсеместного облегчения вырывается наружу вместе с дрогнувшей улыбкой. Окликающий его звонкий голос хозяина отражается от стен комнаты, призывая к сиюсекундному появлению подопечного рядом с нуждающимся в нем танцором. Ворчание недовольного его медлительностью Чонгука звучит фоном, усмиряя клокочущее в ушах волнение.       Выделить.       Выбрать.       Удалить.

***

Чонгук не фанат художественного искусства. Если честно, он никогда не понимал, в чем кроется секрет таланта творцов, которым принадлежат эти красочные полотна; как они чувствуют палитру оттенков и тонкости четких мазков, создавая на белом чистом холсте живописную композицию, в которую вложен определенный смысл и абстрактная идея. Чонгук пристрастен к искусству, немного иному, более чувственному и подвижному, однако он приходит в недоумение, когда вынужденно сталкивается с тем, что не подвластно его осмыслению. Будем честны, Чонгук, полноценно не интересующийся этой сферой, мало что соображает в ценности всего представленного. Оттого чувствует себя максимально некомфортно, ежась от ослепительной подсветки, выгодно подчеркивающей самые красочные детали вывешенного полотна, выжигая своей запредельной яркостью уставшие от созерцания глаза. Красота — понятие субъективное. Здесь действительно есть, на что посмотреть и чем полюбоваться, чтобы заставить себя задержаться у определенной репродукции дольше, чем у предыдущих. Но Чонгук ловит себя на том, что не получает никакого эстетического удовольствия от духовного насыщения в месте, которое в идеале должно быть пропитано энергетикой талантливых художников, однако будто только высасывает из него его собственную ауру, мощную и неисчерпаемую. Требующую иных развлечений. Интересные ему композиции остались еще вначале, когда он готов был погрузиться в эту таинственную атмосферу с головой, впитывая в себя образы фарфоровых лиц обнаженных муз, нежных, страстных и загадочных, отлично дополняющих общую красочность, обрамленную национальными мотивами. Чонгуку первые картины художника, на имя которого он не обратил должного внимания, нравились, потому что в них отдаленно различалась некая схожесть с тем, что пытался из себя представлять он сам. Легкие, фигуристые, колоритные образы — к ним тянется взгляд, приковывая к себе сосредоточенное внимание. Чонгук полагает, что они отчасти похожи, только танцор, в отличие от них, безликих, ненастоящих и созданных воображением определенно талантливого человека, привлекает наблюдателей не наготой — слишком примитивно и тривиально. Весь секрет притяжения кроется в его неотразимом шарме, который, к сожалению, передать через умелые мазки и броские тона художник, увы, не смог. Ближе к середине выставки холсты теряют краски, обретая приглушенные пастельные тона, которые сливаются в одно безликое серое пятно. Чонгук теряет зародившийся на старте интерес почти сразу, бездумно созерцая очередную миниатюру, вслушиваясь в монотонный говор сопровождающего экскурсовода, время от времени демонстративно закатывая глаза от запредельной скуки. Мужчина на входе представился владельцем выставки, предложив свои услуги. Он неустанно говорит о сочетании изящества красивых черт лица и подчеркивающих их хрупкость, а также душевную красоту цветов, изображенных на очередном холсте, но Чонгук не вслушивается в пламенные речи, еще более не всматривается, прикрывая веки, чтобы уменьшить давление на глаза, уставшие от всего рябящего вокруг, улавливая приятную и ненавязчивую мелодию, сопровождающую их с самого начала нудного хождения от стены к стене, на которых с величием и напускным пафосом, окаймленные позолоченными рамками, на приличном расстоянии друг от друга вывешены полотна с разным посылом, но в тоже время слишком похожими образами, идеями и видением в целом. Кажется, это утомляет больше всего: видеть схожесть во всем, что уже было им отсмотрено. Чонгук, на самом деле не против уйти, если бы ему только представилась такая возможность. Увы, свои строптивые желания приходится игнорировать, натягивая на лицо приятную улыбку, когда ровной спины, чуть ниже талии, касается широкая, обжигающая кожу сквозь слой тонкой просвечивающей ткани ладонь, ненавязчиво утягивая в сторону следующего экспоната. Нельзя просто взять и уйти. Чонгук сам по таким местам не ходит по понятным причинам, но Доён его удивляет, более беспокоит, вместо адреса отеля, отправляя приглашение на эксклюзивную выставку его давнего друга. Чонгука это должно было бы расслабить, однако вместо долгожданного спокойствия, он чувствует лишь неумолимо нарастающее тревожное чувство, которое вселяет в него неуверенность. Намерения мэра становятся все более непонятными. Чонгук отказаться от встречи не мог, как и ото всех предыдущих, явившись вовремя, не пренебрегая пунктуальностью. Доён ожидал его по-традиции в сопровождении своих незаменимых телохранителей из спецотряда государственной службы охраны, работа которых, как оказалось, заключается в сопровождении градоначальника в людных местах. Внутри однако их ждали пустые залы, зарезервированные на время индивидуальной экскурсии мэра и его тайного спутника, что не повлияло на безукоризненное решение Доёна взять с собой личное сопровождение в целях безопасности. Боялся ли он, на самом деле, за свою жизнь? Маловероятно. Наличие охраны, прежде всего, отображается на его статусе, как уполномоченного лица в правительстве. Доён хочет впечатлить, и, стоит признать, Чонгук хочет ему верить. Танцор следует за самозабвенно увлеченным экскурсоводом, что неустанно повествует о своих ценных покупках, указывая на репродукции широкими рваными жестами. Рука Доёна беспечно покоится на его пояснице, не собираясь опускаться ниже. Чонгук к его аккуратным, прощупывающим почву касаниям относится через силу спокойно. Поначалу это раздражало, однако позже юноша, наконец, разгадал замысел этой деликатности, осознав, что именно делал опытный и умелый Доён: прививал привычку к этим безобидным с одной стороны прикосновениям, налаживал контакт с его телом, постепенно увеличивая норму, что впоследствии не так яро воспринималось притупленной внимательностью. Тело не чувствует отторжения, потому что знает, что касания не причинят вреда, однако ум Чонгука, который теряет какой-то определенный контроль над ним в такие моменты, считает иначе, сея в душе тревогу. Чонгук, витая между скучной реальностью и мрачными раздумьями, теряет смысловую цепочку происходящего с поразительной легкостью, становясь все менее терпеливым. Картины не завораживают и не притягивают его внимание. Чонгук, подогреваемый неудовлетворением, обращает мятежный взгляд на профиль рядом стоящего мужчины, склоняя голову в отчужденном интересе. Его нутро жаждет иного: напускное умиротворение, царящее в стенах этих ослепительно светлых комнат, мало чем отличающихся друг от друга, давит и раздражает. Чонгук любит интриги, любит опасность, мрачную обстановку в приглушенном свету, полноценную игру и роковые роли. Доён похож на человека, который предпочитает покой и тишину, однако находится в эпицентре того, что имеет абсолютно обратную, гнетущую атмосферу бесконечной суеты. Чонгук не из тех, кто делает выводы о личности лишь по нескольким встречам, но ведь, если ему не отказывает память, он на очередном свидании, на котором они должны узнавать друг о друге что-то новое. Юноша о себе не рассказывает, исключая выдуманные на ходу истории, — фантазия позволяет порой разыграться. Доён говорит мало, избегая тем, связанных с личной жизнью и работой. И если в одно танцор посвящен косвенно, то другое - вызывает неподдельный интерес, который приходится скрывать за игрой безобидного любопытства. Ким-старший интересный собеседник и умелый льстец, чем лично Чонгук был поначалу очень удивлен. Это безусловно ускорило процесс притирания друг к другу, и, что самое главное для интригана, значительно отдалило их от одноразовой связи без обязательств. Доён им заинтересован… нет, не так. Доён им увлечен, и это самое главное достижение Чонгука за столь короткий срок, который нужен был ему самому для того, чтобы в размеренном спокойствии смириться с омертвлением личных, важных, в некотором роде, принципов. Чонгук позволяет себе вольность, без стеснения переключая все свое внимание на Доёна, демонстративно игнорируя болтающего без умолку экскурсовода, очередное полотно, у которого они остановились, и сопровождающих их телохранителей. Позволяет себе засмотреться, уделить больше внимания изучению чужой привлекательной наружности, потому что знает, что не урвет лучшего момента в будущем, а в самый ответственный — рискует позорно растеряться. Вопиющая несправедливость. Доён по-своему красив, точнее он красивее всех тех, кого Чонгуку доводилось обхаживать до встречи с ним. Они все примерно в одной возрастной категории и, отталкиваясь от этого, юноша готов признать, что Доён наиболее выгодная кандидатура на их не примечательном фоне. Ложка меда в бочке дегтя. Чонгук никогда не интересовался политикой до общих дел с компаньонами, встретившись со многими связанными с нею лицами в той обстановке, которая, очевидно, не подразумевала формальное знакомство. Он вытягивал полезную информацию наводящими вопросами, следуя рекомендациям Юнги. Но чем дальше юноша заходил, повышая свои ставки в этой бескомпромиссной игре, тем лучше он понимал позицию своей ключевой фигуры в этой сложной системе, не нуждаясь в посторонних разъяснениях. О Доёне он, соответственно, мало что знал поначалу. Туман таинственности рассеялся после того, как танцор, упрямо продолжающий занижать вклад своих компаньонов в их общее дело, получил прямую наводку на градоначальника и на его подпольные дела, убедительно переговорив с третьими лицами исполнительных органов власти. На момент присоединения к их авантюре выбешивающего своим присутствием наследника обстановка в поделенном на фракции Парламенте резко накалилась: появилась незримая угроза извне и вбитое в головы людей убеждение в том, что нынешняя власть на волоске от свержения. Кардинально отличающиеся настроения разных политических группировок, участвующих в показательных провокациях, лишь сеяли небезосновательное волнение в расколовшемся обществе. Устроенный переполох внутри Парламента отлично маскировал череду тайных операций, проводимых под руководством Доёна, бессовестно опусташающего национальную казну государства. Перед ним неуловимый, расчетливый и безусловно хладнокровный игрок, но Чонгук должен думать не об этом, а том, как рассмотреть в этом человеке, к которому он испытывает подсознательную неприязнь, потенциального партнера и мужчину для себя. Доён взрослая копия Тэхена, такая же раздражающая и режущая глаз своим утомляющим присутствием. Только младший Ким милее на лицо, а старший — статнее и увереннее, могущественнее, если быть точнее. Быть может, объединив воедино их лучшие стороны, Чонгук на секунду бы даже допустил мысль о своих личных ощущениях, но он не дает себе право выбирать, когда дело касается масштабной бесчувственной игры. Доён — его цель, Тэхен — вынужденное препятствие. Когда от мужчины веет сильной и доминирующей энергетикой, он по праву может считаться сексуальным. Доён сексуален. Чонгук не хочет и не собирается это отрицать. Возможно кто-либо другой на его месте был давно не прочь вильнуть в отельный номер при первой же возможности, желая быть выебанным на простынях, благоухающих свежей стиркой. Танцор эту перспективу сквозь сцепленные зубы постепенно мысленно усваивает, готовя себя к худшему. Доён выглядит дорого, что доказано гравировкой на платиновом корпусе его наручных часов, манящим роскошным шлейфом его стойкого парфюма, и отливом нерушимой стали в его пронзительном взгляде. Он выгодно презентует себя, всегда акцентируя внимание на своих лучших сторонах, умалчивая о недостатках. О их наличии можно только гадать, потому что идеальный, скрупулезно вылизанный образ не имеет явных минусов. Помимо тех, о которых Чонгук предупрежден заранее. Сдержанность и существенно заниженный минимум эмоциональности — хорошая тактика для того, чтобы замести следы своих допущенных оплошностей. О них трудно вспоминать, когда проницательные янтарные глаза смотрят кротко и прозорливо, погружая в свою глубину, намереваясь утопить юношу в ее опрометчиво спокойных водах. Прямо как сейчас, голос экскурсовода внезапно обрывается, возобновляя долгожданную тишину, Доён отвлекается от полотна, оборачивая вопрошающий взгляд, в котором мелькает тень отчужденного удивления при столкновении с пристальным вниманием задумавшегося танцора. Чонгук не из тех, кто, попавшись на чем-то малоприятном, будет очевидно робеть, однако пытливое внимание проникновенных глаз заставляет его растерянно взмахнуть пару-тройку раз ресницами, чтобы настроить утерянный фокус. Доён не озадачен, более обеспокоен, понимая свою фактическую ошибку: Чонгук не интересуется живописью, ему скучно, и он маловероятно желает убивать свое время в этом месте. — Если тебе не интересно, ты мог сказать мне об этом раньше. — Доён внимателен к нему, проявляя заботу, подмечает изменения в его настроении, хочет угодить. У парочек этот период именуется слащавым «конфетно-букетный». Чонгук отказывается это принимать, хотя признает, исключая множество противоречий: приятно представлять для кого-то определенную ценность, пускай и объективно физическую. Для одноразовых пустышек так не изощряются. Ради этого можно всего разочек потерпеть. — Извини, я отвлекся на свои мысли. — Чонгук выдавливает смятенную улыбку в ответ, украдкой оглянувшись в сторону, где предположительно оставался утерянный им из виду экскурсовод, не замечая вблизи его долговязой фигуры в пестрой, струящейся шали. Тот, выслужившись, скрылся в неизвестном направлении, когда явившиеся на экскурсию гости перестали более нуждаться в его профессиональных услугах. — О чем ты так сосредоточенно думал, если упустил все самое интересное? — Доён не звучит порицающе либо назидающе, интересуясь темой его раздумий в рамках элементарной вежливости. И он, в понимании Чонгука, просто не мог не заметить, как смотрел на него юноша. Роль немного наивного, влюбленного и очарованного романтикой студента дается ему с большим трудом. Легче быть коварным и беспощадным с равными ему по силе оппонентами, с которыми можно, по возможности, играть неосторожно, с намеком на риск. Доён требует его скрупулезности и осмотрительности, чтобы не оставить ему возможности в чем-либо усомниться. — О том, что я бессовестно трачу твое время, когда мне даже не интересно. — Чонгук поджимает губы в досадной усмешке, обводя неловким взглядом пространство выставочного зала, предусмотрительно избегая встречи с чужим чутким к его смущению вниманием. Его смятение, стыд и нерешительность играют ключевую роль в показательной демонстрации существующей пропасти между ними. Доён должен чувствовать превосходство над ним, что позволит ему в ускорившемся темпе принять окончательное решение по вопросу их странных отношений. Чонгук уже не против. Однако его косвенного согласия не достаточно. — В таком случае, я предоставлю тебе выбор места для нашей встречи. Назови любое, и мы тотчас отправимся туда. — Доён обходителен, быстро охладев к картинам, поворачиваясь к нему лицом, чтобы уделить ему все свое внимание. Чонгук улавливает легкий жест, адресованный охране, продолжая виновато улыбаться, когда рука, доселе покоящаяся на его спине, плавно перемещается вверх, поддевая кончик белокурой челки, чтобы заправить вьющуюся прядь за ухо. Это усиливает эффект мнимой заботы. — Винный бар… — с благоразумной осторожностью выдыхает танцор, одергивая открытый ворот шифоновой блузы. Он опасается торопить события, учитывая определенный порядок культурной программы их далеко не первой встречи, и это нормально. Однако ободряющая улыбка в ответ без тени малейшего осуждения рассеивает все его страхи на этот счет. Доён хочет сменить обстановку не меньше его самого, что приводит к быстрому согласию обеих сторон. — Увези меня в любой известный тебе винный бар этого города… Чонгук беспечно акцентирует внимание на томности озвученной просьбы, зная, что она будет исполнена в непременно лучшем своем виде. И не ошибается, впрочем как и всегда, вверяя Доёну ответственность за себя в этот вечер. Чонгук знает свою меру в употреблении дурманящего голову допинга. Он почти твердо намерен перебрать, чтобы опрометчиво лишить себя рассудка и контроля, требовательно настаивающего на отказе от своего спонтанного плана, которого сегодня просто не будет. Он подумает о проблеме своего самодурства намного позже. Не тогда, когда с обворожительной улыбкой займет место рядом с мужчиной в салоне его люксового авто, позволив ему увезти себя в любой конец этой страны, если потребуется. Не тогда, когда после долгой оживленной беседы в пустом зале дорогого бара раззадорится под действием алкоголя до той крайней своей степени, что начнет вспоминать былые благополучно забытые им подростковые времена, растраченные в угаре диких тусовок в ночных клубах Итэвона, желая повторить. Не тогда, когда решится украсть чуть более трезвого Доёна у надоедливого сопровождения, потащив его в первую попавшуюся по пути к парковке кабинку караоке, не получая никакого сопротивления на, вероятно, вопиющую с его стороны наглость. И даже не тогда, когда, не разбирая слов из-за заразительного смеха и не попадая в высокие ноты, так и не допоет посвященную мужчине балладу, ощутив в полной мере тесность узкого тонированного снаружи пространства, врезаясь спиной в стену звукоизолированной кабинки, чтобы ответить с не меньшей рьяностью, распыленной витающим в воздухе терпким флюидом, на жадный поцелуй, завлекающий своей пылкой неистовостью. И он, конечно же, не станет анализировать свои действия даже после того, как с податливых губ сорвется несдержанный стон удовольствия, когда он зароется собственными пальцами в волосы растерявшего всю свою представительность, потрепанного и совсем уж непрезентабельного, как и он сам, мужчины, выронив из ослабевших рук подключенный к колонке микрофон. Низкочастотное, режущее слух эхо его падения не заставит отвлечься от очернившей его ум страсти и жарких в тесноте объятий, чтобы обратить одурманенное атмосферностью внимание на смену ослепительного мерцания неоновых огней, что полностью подражают такту повторяющейся мелодии. Он, к счастью, даже не вспомнит, как реагировало его собственное тело на чувственность отрывисто сохранившегося в его памяти момента. Как не вспомнит и то, о чем он на самом деле думал, завороженно любуясь игрой яркого освещения на красиво переливающемся сочными красками потолке, не пресекая напор мужчины, чтобы слиться с холодной стеной, подпирающей его со спины, разнеженно хмурясь на вознакающие в темноте нежелательные образы, размытые пеленой волнующего его кровь градуса, резко достигнувшего своего самого высокого показателя. И нет, не единая его мысль не затронет спесивого наследника в разгар этой волшебной ночи.