Маковое поле.

Анечка слабо-слабо улыбалась, смотря на садящееся солнце. Сегодня было не по осеннему жарко, словно в самый разгар лета. Лёгкий ветерок едва делал эту погоду менее невыносимой (у него, если честно, получалось очень плохо, но ветерок ведь старался). Он поднимал ввысь прядь блеклых волос, выпавшую из тугого Анечкиного хвоста; он заставлял шелестеть листву деревьев и тихо шуршать траву; он незаметно развивал чужую одежду и нежно утирал чужие слезы, которых сегодня было непростительно много. Он бесшумно шептал утешения на уши матерям и женам, мужьям и отцам, братьям и сестрам, дочерям и сыновям. Он просил их держаться, он просил их быть сильными. Но никто не слышал, ведь ветерок был таким слабым, таким немощным, что не мог до всех докричаться. Птицы, наблюдая за его потугами, издавали тревожный клекот и старались улететь как можно дальше, чтобы не видеть этого бессилия. К удивлению не было слышно ни хлопков хлопков крыльев, ни криков птиц. Небо сегодня переливалось мягкими и нежными цветами, даря беспокойной Анечкиной душе чувство спокойствия. Анечка, если честно, сейчас выглядела очень плохо. Ранее у неё были густые и блестящие, словно шёлк, чёрные волосы, но сейчас они и поредели, и поседели, и были они сальные, будто давно не мытые. Ныне у неё была не мягкая молочная кожа, а бледная, болезненная. На ней можно было найти новые и старые порезы, шрамы и синие-синие синяки, словно море. О, раньше Анечка очень сильно любила море! Была она там, правда, всего один раз, но в детстве каждый день бегала на речку и наблюдала за плавающими рыбками. А потом повзрослела, времени не было. Ну, знаете, матери помочь, на учебу сбегать и скрытно слагать песни и писать стихи. Просто не успевала. Ногти у неё были треснуты, поломаны, в уголках была видна грязь и застывшая тёмная кровь. Под глазами Анечки, под её яркими глазами цвета домашнего мёда, которые на Солнце блестели и завораживали, (которые сейчас были блеклыми и серыми, но не утратившими своей чарующей силы) залегли усталые глубокие тени. Словно она давно страдает от бессонницы. Одежда её… ох, ну что это за одежда? Обычная тюремная роба, как и у всех стоящих рядом. Висела эта роба, словно на скелете, так сильно похудела наша Анечка, которая ранее была самой завидной красавицей едва ли не в самом Киеве. Кости выпирали где можно и где нельзя, словно пособие для октябрят. Губы её были бледные, обескровленные, потрескавшиеся, но уголки все равно тянулись вверх, складываясь в едва заметную улыбку. Сегодня было двадцатилетие октябрьской революции! Такой день! Наверняка где-то люди празднуют и радуются. Разливают тёплый мед или вино, смеются и громко обсуждают это. Но люди здесь не были такими радостными. Некоторые громко кричали и молили о пощаде, некоторые смирились и смотрели в одну точку, ожидая. Были и те, кто тихо молились себе под нос; те, кто проклинали власть; те, кто громко хохотали и сквернословили, словно с друзьями в баре (их, право слово, было очень мало). Родственники стояли далеко и лили горячие слезы, или пытались прорваться к приговоренным (впрочем, неудачно). Но Анечка стояла гордо. Её голова была поднята к небу, ломанная улыбка на губах говорила про некоторое удовлетворение. Она знала, что сражалась не зря. Что это обязательно даст свои плоды. Родственников у Анечки, если честно, нет. Ну, таких, которые бы громко кричали сейчас на площади, оплакивая. Мать померла от какой-то болячки, отец сгинул на войне. Брат сейчас стоял где-то в этой же шеренге. А может, если бы не поддался на сладкие речи своей сестры и не присоединился к революции, сейчас бы стоял там с пистолетом в руках, а не с дулом чужого ружья у спины. Была, правда, тётка, но она сейчас прикрывала лицо в этой толпе, шепча про себя как же ей стыдно. Но Анечка на неё, право слово, не злилась. Тихо Анечка начала напевать какую-то песню. Написала, конечно, сама и, конечно, всячески вертела советскую власть на детородном органе в этой песне. Анечка уже абсолютно не боялась никого из них и, собственно, не боялась и сквернословить, и говорить правду в лицо обидчикам. Она была горда собой. Революция, которая учинили студенты, абсолютно не прошла даром. Её будут помнить. Эта революция, как семена яблок, проростет сквозь землю и станет мощным деревом. Прогрохотал строгий голос, оглошающий приговор. Анечка напевала всё громче, надеясь донести мысли песни в головы других. Громко каркала ворона, словно поддерживая. Но, к сожалению, из-за криков отчаяния и мольб эти слова так и не достигли чужих ушей. Закат становился всё темнее, оранжевый и розовый слились вместе и окрасили небо в алый цвет. Он приносил спокойствие. Даже в этом шуме пули были оглушительны. Люди в шеренге быстро замолкали, а красные лужи крови образовывались под ними. Словно они пытались дополнить этот закат. Анечка издала свой последний вздох. Свою последнюю песню.