Красные ветви

Скрестить лучшего с лучшей – закон евгеники в действии. Любая аномалия требует рассмотрения – закрепления или забвения. Сторонникам течения не понять её погони за мутацией гена, что по докладам великих исследователей делает человека человеком. – Что же для вас человек? Может быть это не тот, кто безмолвен и смотрит затравленным взглядом. Она баюкает его на руках, хоть на вид ему двенадцать. Целует его в висок. Запускает пальцы в черные волосы, не отмытые от раствора инкубатора. Они никогда не были связанны пуповиной, но она так счастлива видеть не_его. – Их генофон достаточно стабилен, – Онест задумывается, зачеркивает слова – не так звучит. – По результатам исследований. – Не так. – Большой спектр нежелательных мутаций. В евгенике нет места случайности. Но всё же она её видит. Почему же не_он так похож? Не_он всё ещё человек? А если его соперировать? Восстановить связь мозга и голосовых связок. Или наоборот иссечь его жилы, чтобы не мог двигаться. Лежал в её руках. Не сопротивлялся её желанию – насколько похож – быть рядом с ним. Напоминает себе: любая аномалия требует рассмотрения. В евгенике нет места чувствам. Какие могут быть чувства к набору генов? К объектам. – Верно замечено, коллега, – показывает она на мужчину за многослойным стеклом. – Перед вами не человек. Пусть его внешность не вводит вас в заблуждение. Это механизм для оперирования одним очень интересным модулем. Мутация FOXP2 с полной сохранностью разума. Когда она смотрит в глаза объекту, впервые в его взгляде решительность, а не мутная наркотическая пустота. – Суйсо, – зовёт она. Он откликается на имя – животные при достаточном обучении тоже овладевают этим навыком, не отвлекайся – и обнажает оскал. Ведёт себя глупо при его уровне социализации. – Да, мама, – тихо и хрипло произносит объект. Так вот какой был бы у него голос. Объекту перевалило за тридцать. В её груди щемит. Становится не до бумаг. Она заходит к нему в бокс, а он целует её руки. Медленно ласкает языком. Горячим. Пока она расчесывает пальцами его волосы. Пока ей так хорошо с ним. Его взгляд направлен на дверь, а губы прижимаются к шее, к груди. Она снимает с него датчики, медленно, по одному, превращая их в пучок проводов в своих руках. Откладывает с особой осторожностью на манипуляционный стол, как изъятый из тела препарат. Изъятые из тела иглы тонкой струёй по его коже. Её дорогой ребенок, распятый учёными каждый – через один – день в попытке докопаться до правды. Подвести под протокол. Сухие цифры. Специальные слова. Запятнанная наука. Его нагота напоминает ей экстендов. Он преподносит себя как экстенда, зацикленным движениями, цепкими крепкими пальцами, сжимающим её талию. Сильно. Ей практически больно. Животное. Навыки искусственные, оттого напоминают простые инстинкты. Вернуть бы человеку инстинкты – глубоко в генетический код. Разные группы – в каждой свои. Облегчит работу с инструментами. Грудь мягкая под его руками. Он движется размеренно, испытывает сам к себе отвращение – потому что не забывает прикрыть свою мать, ссутулившись перед ней. Встав на колени, как только заканчивает. Глазами на её теле, мыслями где-то за дверью – Онест всё понимает. Он очищает её стерильными тампонами, сложенными в лоток для его кожи после инъекций. Кровосмешение не даёт результатов – тоже закон евгеники. Их половое сношение недопустимо. Требуются отдаленные группы, родословные. Породистые люди. Как странно. Евгеника требует радикальных мер к нему и к ней. Поэтому она думает о вазэктомии. Но всё же, расширив своё тело, Онест отсекает в себе всё – материнское – лишнее.