Красные ветви

– Откуда ты взялся? Не ходи по моему дому с таким лицом, – она растягивает оскал до ушей, широко распахнув глаза. Облупившаяся краска на деревянных ящиках в пометках ближайших военных частей слетает, когда кидают на пол. Прилипшая влажная пыль сминается под железными уголками. И с лета сено в хлеву свалялось, больше не легче пушинки, мягкое. Дует со щелей, закрытых легкой тканью с сосновым принтом. Реалистичным. В три цвета всего. – С каким «таким»? – её спрашивают. Она только смеётся. Семёрке – есть в нём что-то общее с Волгой, гниющей под хлевом в гараже без пола, поросшей острой осокой, пышной крапивой – сложно понять её настроение. Оно в хмурости – яркие пятна бархатцев, приятно пахнущих до первых морозов. Высокие выросли в этом году на дождях. Как и яблоки. – Девчонки, – с досадой тянет Семёрка, мотнув мордой. Он даёт ей яблоко – она не отказывается. Стекает по рукаву прозрачная сочность из снежной мякоти. – Покажешь, где взял, – продолжает скалиться она, но намного теплее. Оскал не на голодный желудок. Самый скверный характер не устоит перед яблоками. Лучше бы она посмотрела то дерьмо, которое лежит в ящике. Не дай бог рванёт – с войны не так много лет прошло. И под сапогами, копая в глиноземе картошку у бабки – такая слепая, что называет Семёрку подрагивающим как руки голосом молодооойчеловек, внучок, какиевывсеповымахивали, кхе, – можно найти не только саму картошку, здоровых кротов, гвозди, но и противотанковую. На пару тонн. Добрая бабка. Всю зиму подкармливает. Ящиков с каждым сезоном всё больше. Закрывают щели в стене получше ткани с принтом. Нарисованные сосны на мёртвых брёвнах. Когда-нибудь рванёт, – думает Семёрка. – И не достанется тем. На воронке грязь месят. Каждый раз, погружая ящики в воронок, Семёрка боится – и его сейчас погрузят. Заломят руки. Палкой под колени. Но воронок уезжает без него. – Фкуфно, – девчонка хватает его за руку, вгрызшись зубами в яблоко. – Пшли. Их дорожка как раз по зарослям мокрой крапивы, разорванной об одежду. Холодная. Синеватая. И то тут, то там календула, нанесённая с соседнего участка. Покошенный забор, обтёршийся, когда-то зеленый. Через него хорошо видно улицу – не стоит ли там воронок? Нет. У яблок бока такие налитые – ещё немного и фиолетовые. Падают в тканевый мешок. Вдали надрывно лязгает электричка у пустой платформы, разрезая туманный сумрак лучом. К центру едет. Подальше отсюда. – Потише, – обреченно стонет Семёрка, облитый с дерева, как из душа. – Да всё замечательно, чё ты. Она упирается мокрыми ладонями на его морду, кривит рот в некрасивой гримасе. Цепляется за ветки, осыпая мелкими палочками, жухлыми дырявыми листьями. Давит ему на плечи. – Держи мешок лучше. Семёрка слишком поздно замечает открывшуюся дверь. И ружье. Но вечером на радостях Семёрке перепадёт – о эти девчонки, сбеспризорницейнеобжимайся, кхе – поцелуй. И зад будет болеть от заряда солью. А бабка передаст с крыльца – рассыпчатую отварную картошку со сметаной. Помимо сырой земли, оружия, воронков. И бредовых воспоминаний о том, каким он был хорошим внучком, пока не вернулся после войны из страшного 303. – Всё-таки, откуда ты взялся? – если во внеочередной раз спросит девчонка. Семёрка её прервёт: – А ты?