Красные ветви

– Гены не лгут, – предупреждая. Ввинчивается взглядом – чего-тебе-еще-надо-чего-не-хватает – сердитым. В циничной ласке вечности и пустоты. Кривящая рот отупляющая скука, бликующая солнцем по потянутой бензиновой радугой луже. Города. Ты не можешь больше со мной играть, сжимать до исступления, ласкать обнаженное тело под довольной усмешкой снизу вверх. Прищуренные. Глаза. Я глотал радость. А ты её мне давал безвозмездно. Проступает рябь на бензине. Его стягивает железным обручем мигрень третьи сутки подряд. Или четвертые. Джузо кажется всё не безуспешным, когда иссушенные вечными голодовками и бездействием руки сжимают его кисть ощутимо. И чуть трогает губы дьявольская улыбка. Оператор прикладывает его ладонь к щеке, бормоча пустые слова: гены не лгут, просто нам свойственно упорствовать и доказывать обратное, да, Джузо? Не в оцепенении, не в сопоре. Живые рефлексы, поиск. Пальцы задерживаются на его коже на мгновение дольше обычного. Острые скулы. Жесткая плоть. Потом под ним неторопливо раздевается – Джузо по-прежнему кажется всё не безуспешным. Белая оболочка, багровые сосуды врезаны в мышцы, продолжает держаться руками за плечи – отпустит и захлебнётся. А Джузо ведёт грубо пальцами по голове, как спазмированными или как когтями. Втираясь подушечками в кожу и вниз по длинным тёмным прядям. Но никогда не спутанным. Лоснится гривастой скотиной, исполосованное сотню раз брюхо поставляет, доверяет. Откидывает голову назад, упираясь лопатками, пятками – вдохи переходят на пустое втягивание воздуха в сдавленную остатками гармонии глотку. Он не считает своё тело – своим. Оттого иногда настолько расслаблен, что похож на инструмент: на пустую игрушку. Для секса. В котором никто из них давно не нуждается, больше по инерции. Разбавляют ночи. Сколько бы скепсиса в эти моменты в Джузо не было – оператор прав. Это только показушное упорство. А что-то вшитое внутри него никогда не лжет. И утихает притуплённо, когда. Какое-то мгновение. У оператора в глазах: сладостное удовольствие – секунда – непонимание – секунда – сконфуженность – секунда – испуг. Задетые триггерные точки. Прикрытый простыней, он сжимается в комок, обхватывает себя за плечи: – Гены не лгут, – повторяет сердито. Чего-тебе-еще-надо-чего-не-хватает. А затем вновь смотрит приветливой теплотой: – Но я держусь за воспоминания, Джузо. Правда… в этом городе со мной ничего хорошего не происходило. Воспоминания. Его приятные воспоминания. Я глотал радость. А ты её мне давал безвозмездно в те старые дни, – говорил оператор. В циничной ласке вечности и пустоты кривит рот отупляющая скука, бликуя в тёмных прозрачных водах спокойного океана. Из прошлого. Изрезанное душное нутро солнечного жара. Горячие камни. Яркие тени. Обдувает колючим солёным ветром их на берегу. Говорят, в подобных местах даже воздух лечит. Говорят. Джузо лишь замечает: дышать оператору и вправду становится легче. Он прижимается к груди, сидит и копает ногой гальку, наблюдая за неподвижным течением неба. Тонкой паутиной делится покоем. Раскалившаяся крыша дома. Раскалившаяся духота облизывает их тела. Посиневшая линия рта, мокрая одежда облепляет второй кожей. Джузо вжимает оператора поясницей в пол, лопатками – в бочину кровати, упираясь в неё же металлом рамы, горбясь. Они делают это. Несомненно. Получают от этого удовольствие. Пока вшитое мучительно ворочается, Джузо не прекращая следит за глазами: оператор только лениво смотрит из-под полуприкрытых век и поглаживает подставленную шею. Перебирает вплоть до гладких пластин на хребте. И. И не происходит – ровно ничего. Нет непонимания, сконфуженности, испуга. От трафаретов иллюзий. Океана чувств. Дают друг другу надежду и сбитые волнами осколки боли. Ничего более. – Тогда я ещё не был инструментом. Возможно, – твердит побелевшими губами оператор. – Но, сколько бы ни убегал, гены не лгут. Никогда. Это просто дофаминэргическая целеполагающая мотивация к формированию устойчивых парных связей. Его ухмылка остаётся той же – кривит рот отупляющая скука – чужой. Джузо задерживает пальцы на покрытой редкой щетиной щеке привычно дольше обычного. Чувствуя: единственная вещь, в которую он когда-то верил, мучительно дохнет.