Красные ветви

Она не предполагала, что будет иначе – без модуля. Не того, который отстрелили в решающий день – идиотка. Схватила столько, сколько не готова была прожевать. И отрубилась раньше, чем подступила к губам тошнотворная злость. Второй – совершенно другой – модуль был врезан в череп возле вспомогательного, чуть ниже, ближе к челюсти: маленький, вплетенный в нервную систему «гвоздик». Пеппер его не ощущала, ей только говорили инженеры Берюрен – не надеясь на понимание – мозг ВОЕ подстраивается под человека, а вот мозгу человека нужно немного помочь. Пеппер трет место, где был вмятый рубец от старого «гвоздика» – никакой разницы: с ним или без него. Никакой, – уговаривает себя Пеппер, – разницы. Не будет иначе. Но в этом угловатом, грязно-сером силуэте она едва узнаёт Седьмого. Видела же его до установки всех модулей. Видела, – одергивают мысли. Сердце же мысли её не слушает – продолжает лениво стучать от транквилизаторов. Не липнет к горлу сладостный комок радости. Не может выдавить из себя даже улыбку. Может быть, это лекарства? Через день – психотропы в психушке были отборные, вштыривало надолго, точно. Не зря она залипала в окно по трое суток. Неделю – чувствует чуть острые края черепа, откуда извлекли модуль. От «гвоздика» осталась равномерно бессмысленная дырка. Седьмой садится возле неё на корточки, привычно-картинно увлекая её в объятья – омерзительно-жесткие, трущие кожу до кровавой росы, впивается рама ключицы ей в шею ледяным лезвием – когда-то ей так нравилось. А теперь она раздраженно бьёт кулаком по груди. – Отвали, – изворачивается, шлепаясь на пол. – Просто отвали. Затёртая морда Седьмого привычно-медленно, непривычно-уродливо чуть наклоняется вбок. Его выдох ухаёт у Пеппер в желудке гадким спазмом. – Ну Пеппер… – его неестественный голос бьёт по ушам. – Не понимаю. Ты пришел за мной. – В пустом эхе Пеппер продолжает ковырять пальцем рубец. – Значит, ты всё ещё мой. В пустом эхе её слов Седьмой продолжает неподвижно сидеть. Раньше бы в нём она увидела чуть дурашливую щенячью виноватость – рука сама тянулась потереть его по кожуху – ну-ну-ну. Сейчас же… дуло целится ей прямо промеж грудей. Хочет избавить её от мучений, пока она не проблевалась. Вываянное из металла войны и нашинкованных людей, среди которых скорей всего оказалась её родня, не просто иное. Слишком слабое слово для описания всего, что Пеппер готова высказать отборно. Или не готова. Потому что её инструмент всё ещё приятно холодит изголодавшуюся по разрушениям руку. С модулем или без – она остаётся его оператором. И через месяцы, в минуты их близости, Пеппер успокаивает себя, уткнувшись носом в подушку и зажмурив глаза: инструмент всё понимает, поэтому почти не касается своим телом кожи. – Пеппер, – как можно тише просит Седьмой ей в затылок. Там, где когда-то модуль делал её жизнь приятно-лживым набором гормональных реакций. – Слушай. Пеппер почти не раздражается, обхватив руками подушку. – М? – Я работал с другим оператором. Но я не был его. – Он недолго ожидает реакции – ловит только пофигистичный вздох. И натягивает капюшон по самую мушку. – И теперь ты почему-то стала для меня какой-то… иной?