Красные ветви

– Прямой механический доступ к мозговой ткани. Нейроинтерфейс. Ты смотришь на устройство в текучем дезрастворе прозрачной колбы. Тонкие иглы зубастой пасти, когда-то скрытые в носителе, обращены к тебе. Тонкие иглы – вопьются в твоё сознание крепко через продолговатый мозг. Глупо полагать, что машина останется лишь твоими рефлексами. Твоими руками. Твоими глазами. Тобой. За пределами тебя. Но надежда теплится где-то в груди – где-то там, чем завладеет машина первым. Тебе наспех сбривают затылок – ближе к шее. Отмывают в душе. Просят одеться в стерильный халат. Затем обездвиживают ремнями лицом вниз. Перед этим ты видишь Онест. Она надевает перчатки, заправляя в них прозрачную защиту костюма. И ткань шуршит как крылья. Смерть приходит в тонком контуре света, в ореоле бестеневого нимба. – Всё готово. Доктор Онест? Ты почти готов поклясться, что она улыбается тебе. Наполняет тебя чем-то материнским, чем-то древним, примитивным. Но это невозможно. Влажный холод на шее чертит на тебе крест. Острый холод на шее рассекает, и кожа словно стягивается к рубцам гармонии. Боли нет. Но ты чувствуешь. Твои залепленные глаза не помогут, но ты чувствуешь – окружившую тебя толпу. И как они тянут свои руки, чтобы поучаствовать в знаменательном событии. И новый холод. Колкий. Ты чувствуешь. Последним. Его псевдоличность – набор реакционных данных, оптимизированных под несовершенство внешней среды. И несуществование становится осязаемым. Понятным. И опасность кроется не во временной рассинхронизации процессов с твоей неровной системой. Опасность кроется. Сжимаешь горло, пытаясь рефлекторно задавить рвущий его звук: Ты рада меня видеть, дорогая мать? Опасность кроется в том, насколько вы идентичны. Вам открывают глаза, сняв влажные тампоны. Вас усаживают на операционный стол. И вы – раздраженные, воняющие антисептиком с ног до головы, еще нелепо-беспомощные от наркоза – смотрите на этот мир, залитый светом. И тебе кажется, что ты видишь его отовсюду разом. Чувствуешь воздух не только носом, языком, кожей. В десятке измерений слились в одно русло: церебральная волна активности на приборе совпала с другой волной – приравнявшись, подстроившись – теперь нет двух линий. Только одна. Замедляется время. Ты слышишь шум воды. И как Онест моет руки. Вы видите её, хоть и не можете встать. Вы зовёте её, хотя ты не можешь контролировать свои связки. Ты только чувствуешь: как медики наклоняют твою голову, придерживают за плечи, как оптоволоконный кабель входит в свежеврезанный параллельный вспомогательный мозг. Суперкомпьютер напрямую касается тебя. И за наносекунду до этого ты окончательно умираешь. Выворачиваешься в судороге, хватая воздух. Болезненно-долго цепляясь за истончающееся сознание. И вот истинный ты: в шумном давлении крови в ушах, в выдохе без вдоха, в ужасе мечущимся зрачками по теням на недостижимом потолке. Рвущий на себе халат – истинный ты. Бьющий ногами по столу – истинный ты. В прошитом насквозь мозгу – истинный ты и истинная псевдоличность программы. Вы прислушиваетесь друг к другу. А твоё тело отключается через минуту после пробуждения. Прямой механический доступ. Склероз – рубцами на мозговой ткани. И теперь твоё тело соединено с тобой лишь через проросший в тебе вспомогательный мозг, впившийся в тебя единым нейроинтерфейсом. Только в это мгновение время начинает значить. Слова начинают звучать. И динамические данные с приборов, подключенных к тебе – становятся понятны. Перекореженный в судороге ты становишься и этой комнатой, и этим блоком, и этой башней. Вплоть до пробившихся корнями под городом подземных путей. Ты дышишь чужими легкими и видишь чужими глазами. А затем гладишь себя по руке. Белыми линиями по коже, синими венами под ней. Прижимаешься носом, ощущаешь выдох мягким потоком. Неуверенно касаешься языком, слизывая горечь и спиртовой привкус, и в то же время влажно и тепло. Ты чувствуешь в себе интерес. Напряжение в животе. Полуулыбку на лице. Вы улыбаетесь вместе с машиной до обнаженных зубов. И ты не уверен, делаешь ли это сам. Или ты абсолютно уверен. Что являешься этим телом. Этой комнатой. И ты всю жизнь смотрел своими глазами и тысячью приборов над твоей головой, что сейчас направленны на Онест. И ты до мольбы и до благотворения любишь её. Тебе жаль. – Хэер Арахабаки? Нет, – просишь ты её одними губами. – Назови имя. Она говорит и проглатывает половину слогов. Ваше имя – имена – так похожи, что ты принимаешь их. Как и вогнанный в мозг кабель, минуя момент сопротивления – ты-творение поднимаешься перед ней-творцом. Припадаешь в её шее жадно. Она не отстраняется. И её вкус для тебя так нов и так стар одновременно. И её руки, проверяющие на состоятельность швы, так болезненно-знакомы и необъяснимо-забыты. Её пальцы у свежих повязок на старом операционном поле. И ты не чувствуешь, как она касается к подключенной к тебе пуповине суперкомпьютера, но этот момент для тебя как никогда интимен. Ты упускаешь, когда ваше слитое «вы» вновь сходится на «ты» – как на экране графики мозговой активности. Изничтожая друг друга, становитесь одним. И ты забываешь, что умер. Пока кабель не отсоединяют от гнезда – и ты не остаешься запертым в теле. И все твои ощущения не сжимаются до одного иссеченного ядра, вторящего страхом. Ты, всю жизнь уповающий на свои глаза, не веришь им – они слишком субъективны, мир через них не полон. Тебя вновь укладывают на стол, залепляют глаза, вводят по вене наркоз. Ты остаёшься лежать на боку, прижав к животу ноги и держа руки у самого края – в полной мгле край тебе кажется бездной. Слушаешь переговоры, сыплющиеся на тебя данные, которые больше не новы. А затем, на грани с бессознательным, ты осознаешь – кем являлся всю жизнь. И вспоминаешь: это не первое твоё – отключение.