Красные ветви

– Откуда в тебе столько уверенности, что я не работаю на федералов? – он скалится. Потому что я могу тебя прочитать, – хочет сказать Суйсо. Но сомневается. – Потому что у меня есть опыт с федералами в постели. Сознание Джузо нельзя назвать тягучим: всё-таки это не сладкий сироп и не расплавленный гудрон. Наверно, это коллоидный раствор, прозрачный, лишь слегка преломляющий реальность. На изгибах. И как ещё посмотреть. Под правильным углом он даже теряет багрово-землистый оттенок, и реальность становится четче. Всё равно, что подключить к глазам линзы. – Джузо, – вместо ответа он кладёт руку себе на шею, царапнув по модулю, – позволишь? Убедиться. Проверить. Доверяй, но проверяй. Тот наклоняет морду – в темноте почти не разобрать, но матрас слегка накреняется. Суйсо ощущает дыхание щекой и слышит его: оно проходит потоком по ключицам и груди. Хватка на ребрах ненадолго ослабевает, а затем сжимается так, что вот ещё немного – костяное остриё проткнёт его брюшину. Но он вовремя останавливается. Продолжает прихватывать, нажимать с притупленной точностью. Последнее время Джузо слишком «темнит» и уделяет много внимания ласкам. Просит всё делать по-человечески, не: Джузо, давай здесь, давай, никто не зайдёт, прямо за столом. И им хватало десяти минут, особенно если Джузо позволял подключиться к себе, пропустить его исхлёстанный и возбуждённый разум через себя. Его искусственное подобие счастья – он служит рукам, а руки дают ему дозу. Суйсо боялся, что приестся. Но не приедалось. Нет привыкания белым шумом. Нет синдрома отмены расколотым льдом. Нагнетающей хаотичности. Джузо приподнимается. Стягивает-сбрасывает с себя черную форму: звенят пряжки, стучат о пол. Вновь припадает к кровати, мазнув стволом по плечу. Разогревается медленно, как простоявшая сутки на морозе машина. И в момент наладки связи крупно вздрагивает, но удерживается. Как и удерживается Суйсо в почти невозможном балансе между своим и чужим телом: погружается в келоидный раствор и всё вокруг начинает обретать очертания, глубину, блики. Показываться из мглы и выпирать. Он продолжает ощущать руки Джузо на своём теле. И своё тело под его руками. Внутри Джузо спокойно: такое спокойствие можно только созерцать. Такое спокойствие было в моменты, когда они подключались через модуль-руку, настраивались друг на друга – иногда требовалась очень точная слаженная работа. Суйсо ощущал это до гармонии, но путал сознание Джузо со своим. Чувства – со своими. И на секунду ему казалось, что у него не бьётся сердце. Приливает к животу тепло, медленно пробирается в его внутренности, поднимается наверх. За мгновение, как ему становится душно. Поэтому он кладёт ладонь на ствол своего оружия, выгнув пальцы, и проводит к раме. Не пропускает каждую шероховатость, упирающиеся в кожу детали. Смакует удовольствие от тепла собственных рук и того, что эти руки делают. – Посмотри на меня, – просит Джузо. И Суйсо неохотно возвращается к своему телу. И к темноте. – Хорошо, – его как-то снисходительно похлопывают по щеке. – Иногда ты выглядишь так, словно ловишь трип. – Джузо опускается к пряжке ремня, расстёгивает. И добавляет: – Или умираешь. Его спокойным голосом подобные вещи приобретают свой вкус. На нём громоздятся чужие привычки, незаметные до. В нём текут чужие ощущения, не испытываемые с оператором. Он вправду был с кем-то другим. – А ты чувствуешь? – выдавливает из себя Суйсо. Беззвучно. Даже не шёпотом, почти одними губами. – Меня. – Ты пресный. Джузо приспускает его штаны, неохотно отрывает руку от его бёдер, проталкивает в неплотно сомкнутые челюсти, чтобы пальцами собрать слюну и растереть по члену. И глубокое спокойное безразличие вновь сменяется спазмом возбуждения в животе – внутри Джузо всё ещё не бурлит. На холостом ходу. Прозрачно. – Не торопись, – продолжает Джузо, подгребая к себе. Закидывает ноги на свои бёдра. Вжимает грудью в свою, так, что кулак скользит не только по члену, но и по их животам. Но, погружаясь, Суйсо ощущает лишь его безразличие.