Дела сердечные

      У Шэнь Цзю не было сердца.       Слухи эти распространялись по двенадцати пикам со скоростью лесного пожара, агрессивные и желчные. Впрочем, после освобождения из плена проклятого полудемона это было как раз-таки нормально. Статный горный лорд походил на бледную тень прошлого себя, обтекаемый тенями и ветром, с ужасными синяками под глазами и поджатыми губами. Он шарахался от любого резкого звука, выхватывая одной рукой меч из ножен, презрительно кривился на сочувствующие взгляды и спешно сбегал в бамбуковую хижину — в тишину и покой. В единственные ласковые руки, которых не боялся.       Он пришел, когда Шэнь Цзю охватила лихорадка. Почти сразу после ухода мерзкого зверя, который, смеясь, оторвал ему правую руку, так легко и играючи, будто то была не плоть, а податливая глина. Навсегда лишенный дара речи, Шэнь Цзю мог лишь надрывно мычать от агонии. Он по привычке открывал рот: распухший обрубок языка едва шевелился, застоявшаяся кровь хлынула из горла по подбородку. Шэнь Цзю бился в цепях, словно червь на рыбацком крючке. Боль раздирала его изнутри, перед глазами плыло от слабости, и лишь злорадный ледяной хохот не позволял ему мгновенно отключиться. Вервие бессмертных впивалось в кожу, полностью перекрывая течение ци по телу, и Шэнь Цзю не без облегчения понял — манящий конец был близок.       А затем вместо боли пришло приятное успокаивающее тепло. Волна мягкой энергии окутала его со всех сторон, словно в пуховое одеяло, укрывая от враждебного мира. Шэнь Цзю помнил противный звон цепей, который быстро сменил собой обеспокоенный мужской голос. Помнил ласковые руки, прижимающие его к себе и уносящие из непроглядного мрака. Шэнь Цзю цеплялся оставшейся рукой в своего спасителя, прятал лицо в стыке плеча и шеи, но не узнавал его. Зато позже с легкостью различал душераздирающие выкрики других горных лордов, горечь лечебных настоек, даже слезы, которые никто бы не стал по нему ронять, кроме главы клана. Сознание тогда лениво колыхалось между сном и явью, но, как ему позже рассказывал донельзя смущенный Му Цинфан, он звал человека, который его спас. Надрывно и жалобно тянулся своей ослабшей энергией, не в состоянии выразить просьбу словами. И успокаивался лишь тогда, когда кровать рядом с ним прогибалась под чужим весом, а затем его бережно заключали в объятия. Прекрасный незнакомец неустанно следил за его состоянием, чутко улавливал малейшие желания, спутанные в большой клубок из-за сильного жара, и неизменно находился рядом. В отличие от всех остальных.       Впервые открыв глаза после непроглядного мрака, Шэнь Цзю едва ли не задохнулся от странного восторга: на него смотрело собственное отражение. Внимательно и цепко, но вместе с тем взволнованно и настороженно. Черты его лица смягчились от облегченной улыбки, тронувшей чужие узкие губы. Другой трепетно сжал его кисть и прошептал:       — Больше не пугай меня так, Цзю-гэ, — а затем заправил упавшую на лицо прядь за ухо. Шэнь Цзю слабо подтянулся на подушках (не без помощи другого Цинцю), а затем потянул его на себя на удивление робко.       Цинцю послушно прижался всем телом, осторожно смыкая руки за спиной. Шэнь Цзю оставалось только смотреть на него затравленным зверем и униженно молчать, потому что при всем своем красноречии он не смог бы выразить благодарность словами. Даже в лучшие свои времена. От длинных волос Цинцю приятно пахло персиковым маслом, а от одежд — гармоничной смесью бамбука, мяты и любимого зеленого чая. Так у Шэнь Цзю появился некто больший, чем спаситель и младший брат.       Спустя мучительных четыре месяца реабилитации и бесконечных, муторных судов имя Шэнь Цзю вернуло себе былую силу — едкую и тернистую. Спустя еще два — Шэнь Цзю, прогуливаясь между стройными побегами бамбука, внезапно четко осознал пугающую вещь, на которую он попервости не обратил внимания. Лю Цингэ был жив и вполне здоров, мелькал своими белыми одеяниями на Цинцзин и омерзительно краснел при диалогах с другим Цинцю.       Шэнь Цзю выкрали в один из многих альтернативных миров. Здесь царили свои законы и приличия: жестокий зверь обратился ручным зверьком с вереницей черных сердец над головой, пики уверенно и твердо стояли на месте, гордые и нерушимые в своем величии. А Шэнь Цинцю был самым обворожительным и теплым человеком, которого когда-либо видел Цзю. Влюбиться в его хрупкие кисти было так просто… Шэнь Цзю видел, как минимум, троих влюбленных в Цинцю идиотов и ненавидел их отнюдь не скрытно. Если проклятого зверя он научился уважать за его открытость и искренность с Цинцю, то оставшихся презирал всем своим сердцем.       Шэнь Цзю хотел многое сказать, и давящее отчаяние тут же охватывало его душу и тело. Изуродованный калека, мечтающий спрятать ото всех солнце, словно жадный дракон.       …В свой дом он вошел бесшумно, почти крадучись. Луна, похожая на серебряную монету, гордо сияла своими контурами на черном небосводе, а время давно переползло за полночь, когда Шэнь Цзю почувствовал усталость. Цинцю, как и предполагалось, терпеливо ожидал его прихода, но не успел всего на пару минут. Он уснул прямо поверх сочинений учеников, не выпустив из рук кисти. Утонченный и расслабленный в своем забытье. Внутри что-то болезненно сжалось, как пружина, а затем мягко распустилось. Если бы он мог, то перенес бы Цинцю на кровать, но вместо этого он осторожно положил руку на чужое плечо и слабо потряс.       Цинцю что-то нечленораздельно промычал, носом сильнее зарылся в свои бумаги. Душу Шэнь Цзю затопила необъяснимая нежность по отношению к этому крохотному, такому домашнему Цинцю. Неужели со стороны он тоже выглядел таким хрупким и беззащитным? Таким привлекательным и нежным? Шэнь Цзю как-то устало вздохнул, а затем стянул с кровати покрывало, осторожно накинул его на ссутуленные плечи Цинцю, расправляя складку за складкой. На утро он наверняка будет причитать о больной спине и строго хмуриться, если его сейчас не разбудить. Но вместо этого Шэнь Цзю опустился за его спиной и потянул на себя, безропотно устраивая на своей тяжело вздымающейся груди.       — Цзю? — растерянным шепотом позвал Цинцю. Видимо, все же проснулся от неловких движений. Шэнь Цзю раздраженно насупился, губы скривил недовольно. Весь его вид так и кричал о том, что мысленно он уже давно читал своему двойнику нотации.       — Это твое? — с неожиданной неловкостью пробормотал он. Шэнь Цзю непонимающе нахмурился, а затем повернул голову, следуя направлению чужого взгляда.       Одинокое сердце застыло возле его головы. Небольшое, всего в мизинец высотой, оно выглядело уродливо и жалко. Угольно-черное, покрытое странным алым налетом, походившим на запекшуюся в ранах кровь, оно отталкивало одним своим угрюмым видом. По контурам неровной каймой растянулись острые шипы — где-то больше, где-то меньше. Шэнь Цзю хотелось вернуться в заточение к зверю и как можно болезненнее умереть. Любовь описывали как чувство исключительно прекрасное и благородное, чистое и светлое, а не такое, какое у Цзю, — грязное и застывшее. Наверное, это сам Цзю мелочный и грязный, раз даже сердце — будь оно проклято! — поросло колючками.       Отрицать очевидное было глупо, и Шэнь Цзю скупо кивнул, готовый быть отвергнутым и униженным. Цинцю, вопреки всему, сбегать из его импровизированных объятий не спешил. Ладони протянул смело и безропотно.       Шэнь Цзю на мгновение забыл, как дышать. Цинцю же поранится! Однако он от его неловкой руки он лишь отмахнулся, как от назойливой мухи. Колючее сердце сжал в ладонях, прижимая к себе. Ладони у него пошли мелкими порезами, а Цинцю, казалось, пугающего настроения и ожидания Цзю совсем не замечал.       — Спасибо, Цзю, — улыбнулся он робко, прижался теснее. — Дай мне немного времени, чтобы я мог подарить тебе свое.       Шэнь Цзю принимали таким, каким он был. Сердце у него все-таки было.