Особенности экологического сознания воспитанников закрытых учебных заведений

— Скажите честно, вы распиздяй? — Распиздяй. — Отлично. Курите? — Курю. — Ещё лучше. Пройдёмте. Они огибают здание и ныряют куда-то в тень пристройки. Мужчина вытаскивает из кармана сигареты и даже доброжелательно предлагает одну. — Простите, я не запомнил, как Вас… — Шериф. Меня тут называют Шериф. Не удивляйтесь, тут все без имен, только клички. Но вам же всё равно, у вас же всё равно всё анонимно. — Да, да, конечно. — Да не тушуйтесь. И можно на «ты» уже, да? — А, да, конечно. — Ну тогда слушай. Я буду откровенен. Я почему спросил, распиздяй ли ты? Потому что тут ни к чему нельзя относиться серьёзно. Закопаешься. Ты приезжаешь, проводишь эти свои тесты, уезжаешь и сдаешь диплом. Всё. — Да. Такой и был план. — Вот и чудно. Потому что всерьез ты тут ничего не изучишь. А если начнешь копаться, то у тебя начнет подтекать крыша. А тебе оно не надо. Тема какая у тебя? — Основы экологического сознания старших подростков, воспитывающихся в школах интернатного типа. — Чего? — Гипотеза состоит в том, что у таких подростков формируется принципиально другое отношение к среде, поскольку у них нет ориентации на замкнутую систему семьи… — Садись, пять, — Шериф хрипло смеется сигаретным дымом. — Ты сам эту фигню придумал, или подсказал кто? — Научница моя предложила. И площадку подсказала. — А, ну понятно, чего Акула так засуетился. Небось какая его знакомая. Ну ладно, студент. Мы сейчас зайдём, я тебя передам Гомеру. Он тебя со своими Фазанами познакомит, кабинет тебе выделит. И работай. А как будет звонок на обед — подгребай тогда в столовую, поболтаем. Уверен, у тебя будет много вопросов. — Спасибо. Они докуривают, отправляют сигареты в импровизированную пепельницу и входят в серое здание. И их появление сразу вызывает всплеск слабо скрываемого интереса. На них смотрят. Смотрят от самого порога и в каждом коридоре, через который они проходят. Смотрят, кажется, даже сами стены. От их настойчивого, буровящего взгляда становится не по себе. Шериф держит своё слово. Знакомит его с человеком, которого здесь именуют Гомером, и который, впрочем, оказывается совершенно не столь же впечатляющим, как его исторический «тезка». Впрочем, Гомеру есть что сказать. Он почти не умолкает всё то время, пока они идут к кабинету, и пока этот кабинет готовят, и потом ещё немного после. Его тон утомительно монотонный, а в словах полезная крупицы полезной информации тонут в потоках бессмысленного, но витиеватого. Тем не менее, его слушают. Потому что студент на преддипломной практике обязан слушать и кивать, и Гомеру это прекрасно известно. Наконец он уходит из кабинета, и через несколько минут туда степенно вкатывается первый из его воспитанников. Студент, завидев его, чертыхается и подрывается убирать поставленный у стола стул, ощущая себя под ровным, пристальным взглядом практически преступником. Впрочем, когда он наконец оборачивается, Джин одаривает его вполне дружелюбной улыбкой. И вежливо, вежливо до ломоты в скулах здоровается. Он сразу решает, что ему повезло. Фазаны (как он успел предположить — это что-то вроде названия отряда в летнем лагере, только перенесенное на школьную жизнь) оказываются исключительно благодарными испытуемыми. Они выполняют тесты педантично, ровно держа спину и едва заметно постукивая кончиками карандашей по листам. А как они отвечают на устные вопросы… Самозабвенно, с полной откровенностью, погружаясь глубоко в недра своей памяти и извлекая оттуда самые ранние свои воспоминания. Они утопают в словах, они упиваются собой и звучанием собственных голосов, и дают ему материала не то, что на диплом, а на целую докторскую. Он умирает со скуки. Отправляясь сюда, он ожидал другого. Ожидал увидеть напряженных, ершистых подростков всего лет на пять его младше. Закрытых, ироничных, для которых его визит — вроде бы и необычное событие, прервавшее общую рутину, а вроде и очередная скучная обязаловка. Воображая себя человеком молодым, он надеялся, что, по крайней мере, они будут находиться в сходном настроении во время этой утомительной процедуры. А теперь он буквально чувствовал себя виноватым! Выслушивая повествование очередного Фазана он мысленно отчитывал себя за слишком формальное отношение к собственной дипломной работе. Совершенно новое для него состояние. К обеду он успевает полностью обследовать всего двоих. Листы для пометок исписаны, тонкая стопка пройденных тестов укоризненно лежит возле массивной кипы пустых. Дом начинает шуметь иначе — шум плавно удаляется в одном направлении. Видимо, в сторону столовой. Он двигает стопки на столе, стучит по ним пальцами, а потом выходит из кабинета и запирает его. Следуя за гомонящими струйками, которые лишь слегка притихают в его присутствии, он добирается до столовой. И сразу замечает ковбойскую рубашку Шерифа, ещё до того, как он взмахнет рукой, подзывая его за отдельный «учительский» столик. Гомера за ним нет, зато рядом с Шерифом сидит ещё один мужчина. — Ну присаживайся, Чёрный Ральф. — Простите? — Чёрный Ральф. Это они тебя так прозвали, — терпеливо объясняет Шериф. — А это мой коллега, Ящер. Они с Ящером жмут друг другу руки над столом, накрытым так же, как и детские. Только все три стоящие на нём порции больше по размеру. — Меня зовут не Ральф. — Ты думаешь, им есть до этого дела? Это кличка. Теперь от неё не избавиться. — Быстро они тебя, — Ящер едва заметно хмурит брови, то ли по поводу своих слов, то ли по поводу надетой на вилку котлеты. — Не хорошо. — Не пугай ребенка, — отмахивается от него Шериф. — Ну что, как тебе Фазанчики, впечатлен? — Да, я… — Ральф спотыкается. — Это что, цветы? — Ага, цветы жизни, — Шериф явно находит свою шутку уморительной. — Это Третья. Они же Птицы, — терпеливо объясняет Ящер. — И да, они вечно с этими горшками везде таскаются. — А можно их обследовать? — Нет. Ральф не может припомнить, когда он последний раз слышал такое единодушное «нет». Разве что в тот день, когда объявил родителям, что поступает в педагогический. Это единодушие заставляет его отвернуться от детских столов, точнее от того самого, к которому был прикован его взор. А там было, на что посмотреть. Они вошли и вкатились с какой-то тихой торжественностью. Не так, как вкатывались педантичные Фазаны, не так, как влетали сквозь двери все остальные. Третья, Птицы. Они в самом деле напоминали разномастных птиц, которые непонятно зачем решились перемещаться по земле. Каждый из них нес с собой какое-либо растение. Каждый из них, устроившись за столом, расположил свое растение рядом. Каждый аккуратно повязал себе расшитый слюнявчик и медленно, чинно приступил к еде. Ничего подобного Чёрный Ральф не видел раньше. Он видел и цветные ирокезы, и серьги в причудливых местах, и нелепую одежду, и черную кожу, и броские ошейники. Но детей, а точнее подростков, перетаскивающих за собой целый сад ему видеть не доводилось. — Почему? — Слушай, я ведь тебя утром спрашивал. Ральф пожимает плечами. Его не назвать ответственным студентом. Но от стола Третьей пахнет весенней свежестью, интересной работой и довольной улыбкой научницы. От стола Третьей, впервые за последние пару лет его обучения, пахнет настоящим. Настоящим делом, настоящим знанием, настоящей наукой. От стола третьей пахнет тем, ради чего он пошёл учиться на детского психолога, выпорхнув из-под уютного материнского крылышка и познав все тяготы самостоятельного бытия. — Просто… Это так в мою тему ложится… — Слушай. Во-первых, у них нет воспитателя. — Потому что последнего они извели. — Во-вторых, это тебе не Фазаны. Поэтому мой тебе совет, работай с Первой. Нобелевку тебе всё равно не дадут, а так хоть нервы целы будут. Ральф отворачивается и снова смотрит на детские столы. С них кто-то смотрит на него. То, что говорит Шериф, не лишено смысла. Ему никогда не нравилась эта тема. И всё, чего он хочет — написать этот несчастный диплом, сдать его в архив и забыть о его существовании. Это просто должно быть сделано. — А если я собираюсь их обследовать, мне с кем об этом надо разговаривать? — Не знаю. Слава Богу, я не их воспитатель, — Ящер едва заметно толкает коллегу в бок и делает глоток из стакана. Кажется, мысленно он поставил на Ральфе крест. — Поешь хоть. Фазаны тебя сегодня до вечера уже никуда не выпустят. Он, разумеется, оказывается прав. Стоит одному Фазану выкатиться из его кабинета, на его месте магическим образом образовывается другой. Ральфу хочется кофе. И покурить. Но он не решается даже лишний раз подняться из-за стола. Они, эти мальчики в белых рубашках, с какими-то не по-хорошему взрослыми глазами смотрят на него как на серьёзного человека, как на оплот рассудительности в море хаоса, которым, как успел заметить Ральф, является это место. Ему кажется, они ждут, когда он оступится. Ему кажется, они оценивают и тестируют его. Каждое слово, каждый жест. Кажется, если бы за его плечом сидела его руководительница, заглядывая в его бланки и сверяясь с методичкой, он не чувствовал бы себя настолько под прицелом. Он замечает их взгляды. Видит — они следят за каждым движением ручки. Пытаются удостовериться, что каждое их слово останется в веках. И он тонет в море их слов. За вторую половину дня проходят ещё трое. А ведь это только первый этап. Если он возьмёт ещё хотя бы одну группу, пусть даже небольшую, он похоронит себя. Зароет в море бумаг и результатов. Ему не хватит времени всё обработать. Ему совершенно не нужно больше испытуемых. И потом, Фазаны демонстрируют удивительное единодушие. Их ответы примитивны, поверхностны, социально желательны. Всё, что ему теперь остается сделать, это насобирать немного материала в ближайшей районной школе. Среди детей, которые будут мечтать только поскорее от него избавиться и пойти домой. У него будут две группы. С совершенно разными результатами. И всё будет легко. Эти Птицы… Они внесут в результаты совершенно ненужный хаос. И всё усложнят. Ральф говорит себе это, когда наконец выходит из Дома. Спускается с крыльца, пытаясь вспомнить, где они с Шерифом курили сегодня утром. Потом решает покурить по дороге к остановке. От неё до Дома как раз немного больше одной сигареты. Кроме того, он ведь всё равно не знает, с кем договариваться на счёт другой группы. Уговор ведь был только насчёт Первой. Он и так потратил кучу детского времени, наверняка помешал каким-нибудь важным мероприятиям, и вообще... Шериф и Ящер от этой ситуации руки явно умывали, да и не просто так. Что-то подсказывает Ральфу: если он пойдёт к этому их Акуле, то тот скажет ему то же самое. Разве что позвонить своей руководительнице. Она женщина настойчивая. И крайне заинтересованная. Стук её каблуков разносится по коридору. Она идет, не глядя на вытянувшиеся при её появлении лица. Голоса становятся тише. Где-то впереди неё торопливо топочут Логи, разносят чудесную весть о её явлении. Крёстная в их корпусе. На их этаже. Скоро весь Дом пожелает узнать, что она тут забыла. Она останавливается у спальни Третьей. Стучит костяшками пальцев и заглядывает внутрь. Джунгли. Они встречают её птичьим щебетанием и множеством одновременно устремленных на неё глаз. Птицы замирают. — Макс, подойди ко мне, будь добр. Надо поговорить. Наедине. — Его зовут Тень. И наедине — значит втроём. Стервятник спускается из-под потолка. Такой же худой и белый, как его брат, те же длинные патлы, те же кольца на пальцах, но с Тенью его не спутать. Даже не видя, как он идёт, опираясь на трость. У него другая манера держаться, другой взгляд, другие повадки и, конечно, совершенно другой голос. — Мне каким языком с тобой разговаривать? Он готов возразить. Крестная готова добавить. Поднять градус. Птицы замирают. Птицы вжимают головы в плечи и не знают, на кого им смотреть. Но в этот момент Тень приподнимает руку. Жест едва заметный. Он вполне мог просто "схватиться за воздух", неудачно наступив на протез. Но Стервятник останавливается. — Мне кажется, — говорит Тень тихо, — что после этого разговора мне потребуется кофе. Дверь спальни закрывается за его спиной, разделяя близнецов зыбкой преградой. Но Крестной кажется, что он ещё здесь. Смотрит на неё второй парой жёлтых глаз. Она ведет плечами, чтобы сбросить наваждение, и идёт в сторону пустующего класса. Тени смешно. Он находит это очень нелепым — всё, что она произнесет, его брат будет знать в красках и подробностях. Ему не придётся для этого даже открывать рта. А потом об этом будут знать не только они. Весь Дом. Он подхватит и разнесет это, как ветер разносит мусор. Но она зачем-то уводит его подальше, будто хочет насладиться его искаженной, изломанной походкой. — У меня есть хорошая подруга, — она включает свет и садится на учительское место, а он остается в дверях, словно готовый бежать прочь в любую секунду. — Я удивлен, — Тени в этом плане далеко до брата, но он старается. — Она преподает в университете. Её студент приезжал сегодня днём, — продолжает Крёстная, будто его слова абсолютно ничего не значат. — Допрашивал Фазанов. Мы видели. — Вы тоже будете участвовать в исследовании. — Мы? — Ты, твой брат и вся ваша так называемая Стая. И Вы будете участвовать в ней ответственно и дисциплинированно. — Потому что ты так сказала? — Потому что я так сказала. Потому что я, смею напомнить, всё ещё ваш опекун, и поверь мне, я в состоянии устроить вам такие неприятности... — И сразу угрозы. Ты вообще умеешь просить вежливо? — Не у таких, как вы. — И ради этого мы сюда шли? Она вдруг меняется в лице. Поднимается и подходит ближе, останавливаясь прямо перед Тенью. — Макс, я прошу тебя. В этом нет ничего сложного, просто проследи, чтобы никто не устраивал из этого... Шоу. И если всё пройдёт хорошо, мы сможем поговорить о моей благодарности. — О таких вещах говорят с Вожаком. — Я говорю с тем, кто может меня услышать. И я надеюсь, что ты услышал, — мимо него Крестная выходит в дверь, и её каблуки удаляются по коридору. Тень гасит свет и выскальзывает следом. Стервятник ждёт его на кровати. На подносе — кофейные кружки и вазочка со сладким, пепельница и тонкая свечка. В руках у Стервятника — тонкая самокрутка, дым поднимается к темному потолку. Тень садится на кровать, чувствуя себя так, будто прогулка по коридору отняла у него последние силы. Стервятник не спрашивает. Стервятник ждёт. — Представь себе, у нашей Крёстной есть друзья. — Невероятно. — Настолько хорошие друзья, что ради них она пришла просить меня. — Просить о чём? — Помнишь студента, который к нам приехал? — Чёрный Ральф. — Крёстная просила его не обижать. — Вот как. Смех Стервятника не слышно, только дым чуть подрагивает у его лица. Он тушит самокрутку в пепельнице и тонкими пальцами поднимает кофейную кружку. Тень вжимается в стену спиной, обкладывая себя подушками. Он прислушивается. И Птицы прислушиваются. В спальне сразу становится тихо. Слова Стервятника вот-вот прозвучат окончательным вердиктом, и шансов на помилование у Чёрного Ральфа не будет. — Я его сожру.