Не входящий пункт

Легко жить, когда жизнь расписана по пунктам и ты просто следуешь не замысловатому плану. Спокойно познаешь мир и не торопишься, следующий пункт настанет только через четверть часа. Расписание — чёртово колесо ада — висело над кроватью и мозолило глаза каждый раз, стоит проснуться. Ты просто встаёшь, на автомате делаешь все, что нужно и продолжаешь существовать. Просто и без вкуса на губах. Волейбол был единственным глотком воздуха, где даже ненавистное расписание тлело, а глаза загорались огнями азарта. Это была жизнь. Её самое настоящее проявление. Средняя школа сменилась старшей, а расписание на жизнь начало становится слишком большим. Ойкава не планировал прожить столько. Но строгое — материнское: «Не выдумывай, а как уже внуки?», всегда отрезвляло. Внуки… Тоору не любил детей. Окружение было мерзким настолько, что хотелось зарыться под землю, когда контакт был вынужденным — всегда. — Ойкава, что ты делаешь? — спокойный голос Ивайзуми всегда успокаивал взбалшенного сеттера. — А? — шугаться ночью ведь не подозрительно, да? — А, это ты, Ива-чан. Задумался. — Уже определился, куда будешь поступать? — излюбленный вопрос, который был закрыт ещё семь лет назад. — Да, давно. — Ты такой непостоянный, может, передумал, — затемненная фигура, шедшая рядом, пожала плечами, укутываясь в воротник куртки. — Вот как ты обо мне думаешь?! — конечно, думает, все думают. Представление о Ойкаве всегда были таковым. Непостоянный, загадочный, не идущий по ровной дороге. Все это, весьма, забавно, учитывая то самое расписание. Абсолютно каждое действие — движение — взгляд — эмоция, все было просчитано, заверено в голове. Ничего не было настоящего. Ничего не было живого. Был Ойкава Тоору — сеттер, выматывающий себя на тренировках, который казался таким настоящим и живым. Живым он не был, впрочем, как и настоящим. Блядское расписание все заполнялось и заполнялось. Ругань матери до сих пор звучала в его голове, наполняя её болью. Все было решено ещё семь лет назад, ещё тогда, когда стало понятно, что Ойкава живёт не для себя. — Ойкава-сан? Вы слышите меня? — он не помнит, кто это. Кто ему говорить и отчаянно пытается достучаться. Не помнит и лица, стоит молча пройти мимо назойливого голоса. Он разберётся с этим потом, когда зайдёт в спортзал и сможет выдохнуть. Потом, но не сейчас. Сейчас он не дышит. 

***

— Ойкава, черт тебя дери, ты идёшь? — Ивайзуми стоит около выхода из спортзала и терпеливо наблюдает за ленивой улыбкой на его лице. — Ива-чан, ты так жесток! — притворский вздох и закрытые веки, за которыми нет азарта.

За ними ничего нет.

— Ты неплохо сегодня сыграл, но все же стоит повременить тренировками на выносливость, твоё коле– — С моим коленом все хорошо, Ива-чан, — наглая ложь. Даже сейчас каких усилий стоит не хромать, — скоро матч, нужно готовиться и ты не отлынивай! — уводить разговор не в ту степь было единственным спасением против Хаджиме. Только он видел насквозь все притворство и ложь за глаза. Только он понимал, что Ойкава точно что-то скрывает, но что? — Опять ты в облаках, хватит, иначе сам пойдешь, — глубокое дыхание напарника было слышно отчётливо. Такое же спокойное и тихое — громкое для Тоору — как и сам Ивайзуми. — Боюсь-бою–Ай! Ива-чан, это нападение? — тёплая, чуть шершавая рука, снова опустилась на затылок, но более нежно, чуть потрепав. — Не ерничай, Ойкава и будь уже серьёзнее, — в свете фонарей было прекрасно видно грустную улыбку брюнета. — Я постараюсь, Ива-чан.

***

Жить не сложно, когда каждый твой шаг давно прописан на чертвой бумажке, будь она проклята. Тоору мог наизусть рассказать все триста двадцать восемь пунктов, в свое время мать заставила вызубрить каждую злополучную запятую, чтобы все шло так, как надо.

Надо, но кому?

«Ты обязан следовать этому плану, чтобы достигнуть желаемого», — твердила женщина ребёнку лет десяти. Да, он вызубрил, выучил каждую запятую, запомнил каждую ошибку в слове, запечатлил у себя в памяти тот самый листок, и все равно в какой-то момент план пошел трещинами. Жить не хотелось, хотелось освободится от натисков будущего и выдохнуть полной грудной клеткой. Единственная клетка, которая дышала — была его собственной тюрьмой. Вырваться не представлялось возможным, оставалось лишь осесть, поджав колени под себя. Он сидел в тёмном омуте, переживая момент за моментом, пока…

Ему не подали руку помощи.

Руку помощи, которая стала толчком на освобождение.

***

— Ойкава! Сосредоточься! — мяч оказался по ту сторону сетки. — Да-а-а! — ощущение жизни впервые за семь лет — чёртовы семь кругов ада — переполняло его. Он был живым на площадке. Был там, а не просто существовал.

***

— Ива-чан, подожди меня, — дыхание сбилось, а холодный ветер бил по лицу, взлохмачивая волосы. — Чего тебе? — темная фигура — в этом районе никогда не работали фонари — остановилась, чуть съеживаясь от холода. — Я…э, — все мысли, что были собраны в одну кучу, снова разлетелись в разные уголки сознания. В горле встал ком. — Ты, что? — Ойкава даст руку на отсечение, но Хаджиме сейчас точно поднял одну бровь вверх, высказывая свое удивление. Чёртовы фонари. — Да, так, ты завтра идёшь на утреннюю тренировку? — не смог и снова какая-то его часть начала умирать. — Ты думаешь хотя бы когда-то не о тренировках? — да, Ива-чан, я думаю о тебе. — Прф, нет, конечно, о чем мне ещё думать? —  о тебе. — Оно заметно, да, я иду, если это все, то до завтра, — он ещё раз прошелся по сеттеру взглядом, будто решая у себя что-то в голове, но быстро отвернулся и продолжил свой путь — как можно дальше от него — домой. Ойкава стоял под сломанным фонарём и снова терялся. Терялся в себе, в запятых и ошибках в расписании. Триста двадцать восемь пунктов, почему тебя нет ни в одном из них? Почему? Руки сжаты в кулаки, до белых костяшек, темно настолько, что перед глазами плавают круги, — Хаджиме! Прошу, — он остановился, в тот же самый момент, когда Тоору почти умер.

Почти.

Медленно, будто боясь спугнуть, он повернулся в его сторону. Хаджиме стоит около рабочего фонаря. И он бежит. Бежит на свет — к нему — фонаря. Веки закрыты и Ойкава боится их открыть, вдруг это просто сон? Галлюцинации? Бред? Пусть это будет бред, только будь рядом. Объятия. Тёплые. Надёжные. Родные. Слезы текут по холодным щекам, обжигающей дорожкой, впитываясь в воротник куртки. Он тут. Он рядом. Он с ним. — Тоору… — его рука покоится на затылке, но это не те же прикосновения, что и раньше. Они мягкие и безопасные. — Почему? Почему, Хаджиме? — его голос срывался, переходя в шёпот. — Все хорошо, Тоору, я здесь, — Ивайзуми готов забрать всю его боль. Всё, чем он жил столько времени. Он готов. Фонарь, что работал только над ними освещал обеспокоенное лицо Хаджиме и сильно заплаканное Ойкавы. — Ты рядом, — глаза больше не наполнены пустотой. Они живые. Он живой. Дома будет сорвано расписание с стены. Крики матери будут слышны даже на улице, но ему будет все равно. Он обрёл жизнь. Обрёл желание жить.

Он обрёл его.