Schwarzes kätzchen

Родерих никогда не претендовал на что-то большее, чем имел. Да и в целом он не пытался добраться до чего-то большего, наслаждаясь тем, что имел. Именно то, что было у него, он доводил до идеала. По крайней мере старался сделать идеальным. Музыкальные инструменты, которые ему нравились, были изучены вдоль и поперёк, доведены до предела и в целом он стал мастером на их игре, начиная от скрипки и заканчивая виной. Его мама одобряла рвение сына к искусству, стараясь дать ему всё, что могла, учитывая, что жили они не то что бы богато, но и концы с концами не сводили. Немного добрых улыбок и истинных завещаний помогли ей в этом. Страсть к музыке не утихла даже после того, как Роди уверенно сказал себе и родным, что будет врачом. Не важно каким, главное врачом. Тут у него подходил и характер — в основе своей он был холодным и едва ли милосердным, привыкшим действовать строго по списку действий и стараться не отвлекаться от него даже в экстренных ситуациях. Да, он был холоден с людьми, но не с близкими. Именно мама стала его первым пациентом, когда узнала, что беременна. Родерих беспокоился за неё больше, чем за себя, неустанно следя за тем, чтобы с ней всё было хорошо. Кейтрин была очень хрупкой женщиной, нежной, несмотря на тяжёлый труд, и беременность была большой опасностью для неё. Любой шаг, любая секунда — и может умереть плод. Или того хуже — она сама. Поэтому Роди старался отгородить её от всего опасного, расписав ей диету. Отец работал, негодовал в сторону сводного сына, но молчал и ждал. Родерих и Кейтрин ждали тоже. Их ожидание закончилось 18 января, когда у женщины отошли воды. Спустя время Родерих наконец-то спокойно выдохнул, когда мама вернулась с маленьким комочком на руках. Они, и мать, и ребёнок, были здоровы, а самое главное живы. Всё остальное Роди казалось в тот момент не важным, даже злобный взгляд отца, направленный на его уже родного сына. Альбинос. Маленький, с покрытой белым пушком головой и ярко-ярко голубыми, как весенний лёд, глазами, которые на свету блестели красным. Это было логично. Родерих предполагал такое, сам-то он пошёл в своего отца — земля ему пухом, — уродившись совершенно иным, темноволосым и зеленоглазым. Эта разница бросалась в лицо. Судя по взгляду неродного отца, она ещё и кусалась. Чуть позже, когда Роди уже закончил медицинскую подготовку и стал врачом, выяснилось, что его младшего брата можно было даже назвать демонёнком. При матери спокойный и тихий, без неё он становился фурией, которая действовала Родериху на мозг, убивая нервные клетки. И даже несмотря на это он продолжал заботится. Маме нужен был отдых после тяжёлых родов и беременности, а отец работал, так что он был единственным, кто мог проследить за братом. Маленьким Гилбертом Байльшмидтом. Фамилия отца резала слух, но он не делал ничего, что могло бы заставить его ненавидеть, так что Родерих молчал. Молчал, успевал работать и следить за младшим. Вполне успешно все эти пункты он выполнял. Ровно до тех пор, пока Гилберт не вырос. Тогда работы прибавилось в несколько раз, потому что он умудрялся находить драки, получать ссадины и царапины, а после долго высказывать Родериху о том, что тот не даёт ему повеселиться и помочь слабым. Помощь слабым Роди не считал чем-то плохим, а вот воровство яблок, драки с другими мальчишками и попытки дёрнуть соседа за пояс, чтобы у того упали штаны — да. Попытки младшего брата доказать свою силу и мощь кулаками он прерывал быстро. Физически он был сильнее и быстрее, так что это было лишь вопросом лени. Чаще всего Родерих прогонял Гилберта заняться чем-нибудь полезным, а сам падал на кровать и забывался недолгим сном до следующей смены в лечебнице. Для семнадцати лет это было слишком много, но он старался. В конце концов, он всё пытался сделать идеально. Получалось с натяжкой, но всё же. У него была работа, хорошая семья и на столе всегда была еда. Не как у каких-нибудь князей или графов, но сытная и достаточно вкусная. Не идеал, но по сравнению с другими вполне себе. А потом в какой-то момент вся хрупкая семейная жизнь пошла под откос. Отец начал пить. Редко, но так много, что сначала начинал всё крушить, а затем пытался поднять руку на жену и маленького сына. Родерих мешал. Потому что это было неприемлемо для него. Он не считал насилие злом, но считал его неприемлемым, если для него не было уважительной причины. И в их семье этих причин не было. За это он получил крупный осколок от разбитого стекла от своего недородителя. В тот момент в голове застрял только громкий крик матери и мысль, что не такую смерть он ожидал. Не от рук пьяного сводного отца и не от осколка в живот. Только смерти не было. Даже ощущения её присутствия отсутствовало. Было только много крови и стекло, которое Родерих вытащил несмотря на то, что делать это было категорически нельзя. Рана заросла столь быстро, что он сам испугался, вместе с мамой и мужчиной, которого он более не желал звать отцом. Слава Богу, что Гилберт в ту ночь спал, и спал достаточно крепко, чтобы не проснуться от шума и крика. После этого Роди задался вопросами, на которые он получил единственный ответ. Он Страна. Полумифическое создание, которое создано, чтобы помогать своей стране и защищать её жителей от угрозы. Но чьё он олицетворение, почему он такой и что теперь ему делать он не смог узнать. Книги и трактаты на эти темы были полны мистификаций и откровенной лжи, начиная с той, что говорила о необходимости Странам питаться кровью девственниц и младенцев, и заканчивая откровенным бредом по типу рождения Стран у двух гомосексуалистов. Всё, что было у Родериха, это знание, что он немного не человек и широкий шрам на животе, который не исчез несмотря на высокую регенерацию, оставшись едва заметной полоской. Скорее как напоминание о том, какой же ублюдок его сводный отец. Так что Роди принялся сам узнавать на что он способен, стараясь впихнуть изучение себя между работой, домом и братом, который стал только активнее и хуже. Ходячая головная боль, общим с Родерихом у которой была любовь к матери и ненависть к отцу. Роди за несколько месяцев бессонницы узнал о себе многое. Узнал, что регенерация зависит от разных условий, что он сильнее и выносливее любого человека, что он слышит, видит и чует лучше человека и собак. Что он в принципе несколько улучшенная версия человека. Но почему он так и не узнал. Он узнает об этом позже, когда микроскопы станут лучше и он сможет увидеть гены, которые расскажут ему о многом. А пока что он вливал в себя смеси собственного изготовления, чтобы не спать. Сон был тратой и так необходимых ресурсов. Отец медленно спускался на дно алкоголизма и в скором времени перестал приносить деньги в дом, изредка заваливаясь в него сам, чтобы поспать и устроить очередную ссору. Уже без применения угроз и насилия. Если бы он попробовал, то Родерих бы сломал ему обе руки. Он выяснил, что он способен на это. Раздавить в руках большеберцовую кость для него было делом доли секунды. В какой-то момент Гилберт увидел старшего брата в другом свете, который сильно отличался от привычного. Вместо холодного и строгого брата, которого хотелось послать в бордель для спуска напряжения, он заметил просто уставшего человека. Не Страну, коим был и сам Гилберт — как оказалось после инцидента с нападением собаки, — а просто старшего брата, который тянул на себе всю семью. И не жаловался. Гилберт ни разу не слышал, чтобы Родерих жаловался на что-то. Да, он бывал невыносимым и слишком, по-настоящему слишком, строгим, но сам он никогда не говорил, что ему что-то не нравится или у него нет на это сил или времени. Это... На самом деле, заслуживало какого-никакого уважения, так что с разрешения мамы и её обещаний, что с ней всё будет в порядке, сам Байльшмидт пошёл работать, чтобы у Родериха было немного больше времени. Только вместо сна Роди тратил это время на исследования. Уже не себя, но растений. Знания о бузине ему было недостаточно, смеси из них были так себе, так что он решил найти что-то получше, а заодно и рецепты каких-нибудь настоев для матери. Её хрупкость играла против неё, заставляя часто болеть. А этого Родерих не имел права допустить. Мама для него была идеалом, самым ценным созданием в жизни и её смерть была бы... Как минимум, она была бы чем-то ужасным. Родерих и так жалел, что они с братом родились Странами, а мама нет, и это било осознанием её смертности по голове, прокручивая эту мысль как нож. Болезненно, горько и... неизбежно. Эти мысли приходилось впихивать подальше, чтобы они не мешали работать и спать. Да, иногда всё же приходилось это делать, иначе руки безбожно тряслись, как у какого-нибудь пьяницы, а глаза слипались, заставляя все мышцы в теле разом перестать держать тело, из-за чего появлялась угроза падения, и повезёт, если просто удара о что-то. В худшем варианте Родерих мог разбить колбы с препаратами и настоями. А это было бы затратно. Ему бы пришлось отдать деньги за растраты, а после самому всё восстановить. Так что приходилось хоть изредка падать на кровать и спать. Даже Гилберт в такие моменты старался вести себя как можно тише. А мама заботливо укрывала его и аккуратно трепала по волосам. Последнее Роди ощущал на грани сознания и сна. В таком сложном, но привычном темпе он жил до известия о том, что мама вновь беременна. Эту новость сообщил Гилберт, сильно недовольный тем, что отец вернулся. И не просто вернулся, а что-то задумал, вот и заделал ребёнка. Мама не видит правды, а попросту верит тому, кто однажды чуть её не убил. Это... злило. Их с братом уж точно выводило из состояния спокойствия. Родерих не понимал, но ничего сделать не мог. После одной из последних ссор он понял, что не может жить в доме, в котором живёт настоящая пьяная тварь, а потому за небольшие деньги и связи купил себе домик. Маленький, но в нём было всё, что необходимо ему: кровать, стол, стул. Всё остальное роскошь, которая может и будет ждать. Идеал тоже подождёт. Родерих к этому привык. Гилберт пообещал проследить за всем и помогать маме по мере возможностей, а после ушёл. И не появлялся долгое время. Он пришёл лишь спустя девять месяцев, принеся с собой младенца и известие о том, что их мама... О том, что их... О том, что... Родерих едва ли смог перенести новость о том, что их мама умерла в родах, обменяв свою жизнь на жизнь маленького Людвига, слишком сильно, неприемлемо сильно, на неё похожего. Это сходство било по их с Гилбертом сердцам, царапая свежие раны и рассыпая по ним соль. Но у Родериха была цель и жажда смириться с потерей. Потому что это было неизбежно. Их мама была человеком, а значит в любой год, в любой месяц, в любой день, в любой час, да даже в любую секунду она могла умереть. И ни один из её детей не смог бы ничего сделать с этим, даже Роди, который является врачом. Эта мысль давала шанс на смирение и принятие смерти. Да, больно, да, не хочется отпускать, но выбора нет, а значит отпустить придётся. Даже если не хочется. И Родерих отпустил. Гилберт — нет. Именно так у Родериха появились новые проблемы и новые цели. Теперь его жизнь состояла из работы, дома, ухода за маленьким Людвигом и попытками стащить Гилберта с того света. Если первоначально он вёл счёт всем попыткам брата убить себя, то вскоре, когда цифра перевалила за 400, прекратил. Гилберт не отходил от смерти самого близкого человека, застряв на одной из стадий принятия. Между его самоубийствами встала забота о Людвиге, который по всем признакам был Страной, а после забота и вовсе заменила суицид собой, после долгого и тяжёлого для них с Родерихом диалога. Тяжёлого из-за боли в заросших ранах и мыслей о том, что, не будь Гилберт Страной, он бы умер тоже. И Родерих остался бы совершенно один с ребёнком. Неготовый, шокированный и сломленный. Это был бы эгоизм со стороны его младшего брата так поступать. Смерть матери всё равно заставила Родериха поменять свои взгляды на какое-то время. Когда Людвиг был маленьким, но уже бегал и пытался познать мир. В этом возрасте он был слишком похож на мать. И от этого в голове что-то ломалось, заставляя Родериха как дракона охранять младшего брата от всего, наказывая за малейшие проступки. В себя его привёл именно Гилберт. Если быть точнее, то Гилберт и небольшая драка между ними. Их драку как раз таки разнял Людвиг, который несмотря на свой небольшой на тот момент рост ударил обоим братьям по коленям из-за чего бой был отложен в самый долгий ящик. Удар очень сильно напоминал фирменный гилбертовский. Неприятный, но отрезвляющий. Именно он и развеял мысли о том, что Людвиг похож на мать. Внешне да, но на деле он был совершенно другим. Похожим только на себя. Удивительным, тихим, умным, даже слишком умным, а главное понимающим. Он понял, почему его братья так себя ведут, когда Родерих всё ему рассказал, даже несмотря на то, что Людвиг был мал. И он понял. Всё понял. Это было даже приятно. Они продолжали жить маленькой и крепкой семьёй, когда им неожиданно объявили, что они — неожиданно! — получат деньги, титулы и земли просто за то, что они Страны. Именно тогда каждый из них примерил на себя «корону»: Родерих — Австрии, Гилберт — Пруссии, а Людвиг — Германии. Вроде бы и незначительная мелочь, но эта мелочь резко перевернула всю их жизнь, убрав из себя работы по несколько смен, чтобы жить. Через какое-то время спустя появится фраза, которая опишет их жизнь чуть менее, чем полностью — из грязи в князи. Вместо получения каких-то захудалых огрызков и титулов мелких дворян они получили титулы эрцгерцогов, были вписаны в линии престолонаследия и как-то уж слишком резко впихнуты в дворцовые интриги и жизнь. Сама жизнь их к этому не готовила, но они смогли привыкнуть. Привыкнуть и научить Людвига к этому привыкать. Так же резко как и дворцы, в их жизнь ввалилось осознание их важности для мира. Это осознание спустя десятки лет затрётся и станет бытностью, но на тот момент это было оглушающе. Дворянская жизнь была намного проще. Да, назвать лёгкой её не получалось, но она давала время на сон и науку, а спустя время и пропуск к знакомству с другими Странами. Одно из знакомств получил уже подросший Людвиг, который нашёл на одном из балов олицетворение Российской Империи — высокого парня с манерами разбойника, но никак не возможного наследника немецкой крови. Гилберт на это знакомство метал гром и молнии, но Родерих принял его. Своеобразно, с лёгким интересом и мыслями о том, во что это может вылиться. Родерих был намного более приимчив к такого рода вещам. Тем более он уже видел такой взгляд, который кидал Иван Николаевич на его младшего брата. Как раз таки Гилберт и был тем, кто первый встретил кого-то ценного для сердца за пределами Пруссии. Родерих на это улыбался. На большее ему не хотелось тратить сил. Его братья не идиоты и не слабоумные, а значит и в его помощи не нуждаются. Разве что Людвиг, но и то, ему не нужна помощь, а наставление. Небольшое указание на движение, не более. Родерих же наслаждался работой, музыкой по вечерам и общением с Венгрией, с которой они, несмотря на разницу в характерах и нравах, сдружились. Нет, они не любили друг друга, но были тёплыми друзьями, с которыми не жаль и на охоту съездить, и распить что-нибудь покрепче вина. По мнению Австрии именно такие отношения и должны быть. Дружеские в основе своей. Влюблённость тлеет, любовь распадается, а настоящая дружба столь же вечна, сколько и город Королей. Для него это было идеалом. И, если так посмотреть, то и жизнь была таковой. Идеалом. Неогранённым, резким и иногда неприемлемым, но идеалом. Несмотря ни на что. Несмотря на всю боль, чувства и эмоции. Он достиг своего идеала спустя несколько веков.