Ненадёжный папочка

Kim Yuna — Voice

Чимин в детстве любил быть «не таким как все». Все омеги мечтали о принце на белом коне? Его это не заботит. У всех любимые цветы розы? Его будут ромашки. — Лучше шоколадного мороженого нет ничего на этом свете, — говорил кто-то в школе. Чимин спорил, что вкуснее пломбир. Особенный. Один среди толп серых и безликих теней. Он плел клубы незрелых протестов, чтобы не видеть настоящего, того самого ожидаемого светло-серого среди серости. Когда речь заходила о полных семьях, общих праздниках в кругу родственников и друзей, шутках которые все вокруг понимали, а он нет. Весь его нездоровый энтузиазм исчезал и он молчал, вслушиваясь в разговоры одноклассников. Чимину никогда не делали сюрпризов, да и праздники они с мамой не праздновали. Никаких сказок по ночам и подарков от Санта Клауса под подушкой, о коих говорили другим детям. Никаких общих походов в парк аттракционов и дорогой, но бесполезной сахарной ваты на палочке, поездок к бабушке в деревне. В его жизни присутствовало иное воспитание и обучение абсолютного равнодушия ко всему живому. Позже, взрослея, он понимал, что нет ничего плохого в мечтах о принцах. А розы — красивы, как и шоколадное мороженое на вкус так же приятно как и пломбир. Нездоровый энтузиазм в протестах ко всему живому и неживому исчерпывался, Чимин переставал быть таким вспыльчивым, а мать нашла себе мужчину любящего спиртные напитки. Она была одинока, он понимал это, но таскаться с ней в десять лет по чужим квартирам было отвратно. Он помнит как его оставили на диване ожидать, когда процессия соития двух людей закончится, надеясь (или не надеясь ни на что?), что мозг десятилетнего ребенка не понимает происходящего. Запах алкоголя, потных и нестиранных подушек навсегда останется в его памяти, а не по годам развитый мозг тянущийся к миру и желанной любви нацепит на себя первый прочный замок. Чимин будет ночевать дома один несколько долгих недель в выпускном классе, смотря в серый потолок и раздумывая умрет ли его мама от пьянки с многочисленными друзьями-алкоголиками или останется жива. Он будет есть торт возле телевизора, смотря дораму и боясь заснуть, когда мать наконец вернется домой. Тугой комок испуга и слез будет стоять поперек его глотки, пропитанный одиночеством с запахом перегара. В тот день его мать будет говорить о змеях, что казались ей в горячке и пить ведрами воду, в прямом смысле этого слова, чтобы очистить свой организм таким способом. Носить тазики было не так плохо, как возиться с трупом, верно? В школе он мечтал встретить молодого человека или девушку, с которым мог бы найти общий язык и почувствовать нечто новое в своем эмоциональном диапазоне с практически нулевыми колебаниями. Ни в школе, ни в университете он так никого и не встречает, что не странно, для человека который держался ото всех на расстоянии. И время серое, унылое и болезненное будет сыпаться сквозь его пухлые пальцы как песок в песочных часах. Недоверие, отстраненность, безразличие — верные спутники его жизни. Перемены начали пугать его все больше и больше, когда он устраивался на работу. А мир грез и фантазий созданных в его светлой голове станет самым большим источником счастья, в котором можно скрыться в любую секунду реальной жизни. Он терял мечты и желания постепенно ни во что и ни в кого не веря. Чимин думал: «я не одинок — моя мать все еще жива», я занят — «работая 24/7 за весь коллектив», мне не на что жаловаться — «я не заслужил это делать». В двадцать шесть он наконец смог позволить себе покупать кофе и сладости в кофейнях, не думая о том, что в супермаркете все это добро стоило меньше. Но комплекс бедности не исчезал полностью, и некоторые бессмысленные, по мнению его окружения вещи, купить стыдился. Чимин смирился с мыслью остаться одиноким до конца дней, решая в последний раз выйти из зоны своего комфорта. Тогда он и встречает Юнги. И даже не надеется получить его внимание, прекрасно зная о своей непривлекательности и посредственности, наслаждается алкогольным коктейлем и уже думает уходить домой. Но уходит только под утро, воодушевленный новым знакомством и долгожданным приключением. Сейчас это приключение гонялось за подросшим Чонгуком, с милейшими кряхтящими звуками и громкими радостными воплями малыша. Сейчас весна, середина апреля, все только собирается красиво цвести и радовать глаз. Ранние растения уже красуются перед ними своим очарованием и тянутся к теплому солнцу. Чимин все еще неуверен в завтрашнем дне, и часто запрещает себе плакать, хотя его никто не осудит за это. Его мама все больше страдает от проблем со здоровьем, но пьет намного-намного реже, наведываясь к ним в гости слишком часто. Родители Юнги нахваливают их при каждой встрече, дарят детям подарки на праздники и даже отвозят их на два дня в деревню. В новом доме уже стоит та самая фотография Сону в обнимку с курицей и хмурым Чонгуки, который хотел это животное у брата отобрать и выпустить на волю. В любом случае на следующем снимке от бабушки Чонгук эту курочку вызволил и даже как-то усыпил, поглаживая по мягким перьям. Чимин с Юнги даже сожалеют, что не поехали тогда все вместе на выходные. Чимин нежится на солнышке, улыбаясь новому дню. Его выкрашенные в белоснежно-белый волосы топорщатся на макушке, а супер активный Сону уставший от беготни наслаждается обеденным сном на папиных ногах, и морщит крошечный носик во сне. Сону активнее Чонгуки, его тянет ко всему новому примерно как магнит притягивает железо. Он любит капризничать, бегать и помогать убираться, едва перебирая ногами в свои то четыре. А подбивать всегда серьезного Чонгука на мелкие пакости его любимое приключение, как квест в игре, только лучше. Чимин хочет подарить своим детям все. Весь мир положить к их ногам, и даже вселенную, но Юнги останавливает его, прекрасно понимающий, что даже в таком юном возрасте крохи нуждались в самостоятельности. Тепло внутри него приятное, самое сладкое. Наверное, это называют счастьем. Юнги, что казался ему самым ненадежным человеком в мире становился более зрелым. Он накапливал опыт неудач, всасывая их как губка и учился быть отцом, в первую очередь потому, что сам этого захотел. Чимин никогда не цеплял на его шею «цепь» обязательств, наоборот, показывал ему поле свободы. И Юнги видя перед собой выбор — большое пространство развлечений и отсутствие рамок, развернулся к этому всему спиной, мягко прижавшись к открытой и готовой до удара спине Чимина, давая ему опору и любовь. До некоторого времени, он даже не был на сто процентов убежденным сын ли ему Сону по крови, просто живя с ними вместе и меняя без сожалений прежний ритм жизни на другой. Чимин поднимает голову, закусывая губу и мягко улыбаясь: вспоминая о том дне, когда Мин сделал так, что Пак признался сам о родстве. Юнги мягко целовал Чиминову шею, подгибая пальцами ворот рубашки и едва не мурлыча, от запаха чистоты и наслаждения от прикосновений к мягкой коже. Чимин тяжело дышал, цепляясь за абсолютно голую мужскую спину пальцами и перекатывая теплыми пальцами пот на спине. Их первая брачная ночь как супругов — знаменательное событие. И конечно оба заскучавшие за прежней активной половой жизнью, плавились под ласками, как подростки в пубертат. Юнги стянул оверсайз рубашку мужа через голову, даже не притрагиваясь к пуговицам и облизнулся, как кот. Это тело под ним восхитительно: узкие плечи, тонкая талия и подкачанные ноги, увесистые бедра и кожа цвета едва светлее кофейной пенки, под освещением открытого окна. Теплый воздух попал на набухший сосок, Чимин впился в чужую спину сипло застонав, а после простонал пошло и громко, когда его эрогенную зону начали ласкать языком. Слюна вязкая и прохладная оставалась на коричневых бусинках, легкие касания зубами, воздух из чужих легких освежающий мокрое тело специально и провоцирующий мурашки по телу, жар альфы над ним. Чимин так сильно скучал за этим, и потому теряет голову от ласковых слов, эстетичных пальцев поглаживающих его и интимной обстановки наполненной не только страстью, но и заботой. Смазка вытекает из ануса на постель, незаметно и возбуждающе, Юнги воркочет что-то пошлое и хвалит его каждую свободную секунду. Мягкие губы ненавязчиво сминают его, и он наслаждается позицией «бревна» задыхаясь от ощущений от прикосновений. Мин сползает чуть ниже к шее, оставляет засосы специально, пока его руки ласкают опухшую дырочку, пошло чавкая все вытекающей и вытекающей смазкой. Несколько пальцев легко входят в податливое теплое местечко, член Юнги трется о его бедро, пока губы ласкают всю открытую кожу. Чимин пытается действовать, помочь Юнги насладиться так же этим мгновением как и он, но его заласкивают до того состояния, что он не может даже пошевелится. Мин вбирает член в рот, а Пак, как оголенный нерв вскрикивает, стискивая бедрами чужую голову. Юнги приходится удерживать его ноги по сторонам, чтобы мягко очертить губами всю длину любимого члена, с нежно-розовой головкой и вобрать ее в рот, совсем не брезгуя. От тела пахнет гелем для душа с запахом ванили и кокоса, а предэякулят на вкус терпкий и горький, но альфу это не сильно заботит. Он вбирает член в рот, толкаясь то вперед, то назад, подмахивая тремя пальцами в анусе в такт. Чимин красный, взгляд его непередаваемо затуманенный, пошлый. Он смотрит за тем как рот Юнги действует, красные и опухшие губы расшились для его члена и хватается за простыни, чтобы не кончить позорно от вида перед глазами, и двойного удовольствия. Ему кажется он теряет воздух, задыхается в стонах, мечась по простыням и даже не соображает о чем скулит. Ему так хорошо, так хорошо. — Я х...хочу, боже, — Чимин захлебывается в стоне, когда длинные пальцы Юнги дразнят его простату, мягкими круговыми движениями, чавкая смазкой, — пожалуйста, я не могу больше. Слюна Юнги стекает по члену вниз, когда он отстраняется, чувствуя першение в горле. Он вытирает свое лицо откинутой простыней, ехидно скалясь, прекрасно зная, чего просит омега. — Чего хочет моя омега, м? Что она мне за это даст, если я выполню ее просьбу? — Юнги целует прямо в ключицу, разминая уставшую челюсть и продолжая двигать пальцами внутри. Чимин сосредотачивается на чужом голосе, смотря на нависшего над ним альфу, с мокрой челкой и искрами наполненных шалостью в глазах, не зная, что же ему сделать. Юнги естественно шутит, трется членом о мягкое бедро, что еще не успел заласкать как следует и мягко улыбается, показывая белые зубы. Он продолжает походить на ребенка, не смотря на приобретенный опыт и отцовство, последнее утверждение вспышкой воссоздается снова в памяти. Точно, он ведь так и не сказал, кто отец Сону. — Сону твой сын, — выпаливает он серьезно, смотря на реакцию альфы. Но Юнги мягко хмыкает, опускаясь к открытой шее вновь, убирая влажные пальцы из прохода, и мягко целует выступающий кадык, поднимается к подбородку и кусает его легонько. — Вот это ты конечно секрет раскрыл, — смеется Юнги где-то уже возле уха, Чимин не улавливает, ему и без того дурно от возбуждения, а член уже будто жжется ожидая разрядки. — Пошлым фразам научим тебя чуть позже. Мин поднимает его полусогнутые ноги и входит под скулеж омеги, мягко толкаясь и сразу попадая по наизусть выученному местечку. Чимин краснеет от своих воспоминаний, прикрыв глаза и улыбаясь мягкой улыбкой полных губ. Юнги наконец ловит Чонгука возле куста с малиной и подбрасывает на руках, малыш заливается громким хохотом в надежных руках отца. Чимин всю жизнь боялся действовать, по причине понятной и дойдя до точки невозврата решился зайти в казино решающее судьбу всей его жизни. Он ставит счастливое будущее на зеро в рулетке и выигрывает. Наверное, впервые в жизни после этого искренне улыбаясь и продолжая это делать каждый день.