безвозвратно.

музыка громче, глаза закрыты. это нон-стоп. ночью открытий. пошлая молли - нон стоп.

Представьте себе, что вас зовут Мин Юнги, и ваш дом за несколько часов отсутствия и поиска идеального подарка для младшего братишки превратился в грёбаный притон с пьяными уже в стельку, развязными и целующимися где попало подростками. И только вы, будучи самым адекватным, кажется, во всем этом «культурном» сборище, сваливаете куда-то в угол, наблюдая за родственником, что вертит в руках стакан с мутной, немного настораживающей по своему состоянию жидкости, со стороны, умудряясь не подавать признаков жизни и не вливаться в эту мерзость. А вот такова суровая реальность, в которой Мин не может противодействовать своему же брату. — Эй, слышь мелкий, иди сюда! Проходит минут пять, как Юн наблюдает за этой отвратительной картиной маслом посреди родительского дома, и только потом рукой с помощью какого-то простоватого жеста подзывает мальчишку к себе, на что тот, очевидно, закатывает глаза и (вот же наглец!) подходит прямо с алкогольным напитком в стаканчике. — Чего тебе? — закатывает младший из братьев, Чимин, свои глаза и не сводит взгляда с Юнги, как бы пытаясь принизить. Потому что от его голубоватых радужек исходят, кажется, целые разряды, исполненные презрением и едкостью. — Блять, малой. — Мин закатывает глаза и хмуро оглядывает Чимина. Бухать можешь, сколько влезет. — он смотрит теперь на стакан в руках младшего, делая короткие шаги вперёд. — Но даже не лезь к таблеткам. Пак нервно сглатывает, но не тушуется: он достаточно сильный парень, справиться с этим натиском и повеселиться проблемой не станет. — И да. Все твои нычки я знаю, так что даже не думай. — Мин смотрит Паку прямо в глаза, выдыхая ничтожно близко. — Я буду в комнате. Он делает глубокий вдох, замечая, что кто-то зовёт Чимина, и, не смея больше задерживать, лишь бросает почти не слышно для других, но отчётливо и разборчиво для Пака:  — И, пожалуйста, давай аккуратно, договорились? — даже в непривычно мягкой интонации это звучит достаточно настойчиво. Юнги, по крайней мере, не надеется услышать возражений, но… — Катись к черту со своей заботой, зануда. Сегодня я могу делать что угодно. — мальчишка же отпивает залпом половину жидкости, провожая взглядом старшего, а после возвращаясь к своим. Видимо, не всегда все будет так, как ему хочется… — Как же бесит. — парень закатывает глаза и уходит наверх, лишь порой поглядывая в сторону мальчишки и закатывая в извечном недовольстве свои прищуренные глаза. Как же хочется порой вдарить Паку посильнее и выбить всю эту дурь к чертям! Потому что пока Юнги не берет от своих же родителей ничего, приемный сынишка лишь тратит оставшиеся деньги на своей карточке на выпивку и, кажется, даже траву. Пока Мин чувствует себя чужим в родной семье, Пак лишь теснее пытается к ним подлизаться, чтобы получить то, что захочет. Пока старший почти на постоянном режиме уезжает к лучшему другу, Чимин устраивает эти свои безумные вечеринки. И Юнги с удовольствием ненавидел бы своего младшего братика. Если не любил бы так сильно, что позволял ему все это. *** Чимин весь вечер и, кажется, ещё и пол ночи веселился в компании друзей и незнакомцев, а после поднялся на второй этаж и зашел в ванную, тут же бросив короткий взгляд на собственное отражение, что противно осунулось. Зрачки его, казалось, заполонили собой даже голубую радужку, заставляя глаза окончательно почернеть, а пальцы рук легко тряслись, пока младший вел ими по глади зеркала возле отражения своего же лица. «Юнги убьет меня.» Посмотрев в зеркало во второй раз, Чимин не выдержал, судорожно выдохнул и ударил поверхность краями костяшек. Предмет, конечно, пострадал не так сильно, но вот на мраморной коже в районе косточек появились в момент свежие ранки. Чимину было противно от того, во что он только превратился, но ничего больше не оставалось, кроме как продолжать плыть по этому самому течению. В детском доме Пака просто растоптали, забрали его детство, и теперь от улыбчивого милого ребенка осталась лишь эта мерзкая, убитая, изодранная и изуродованная шрамами обложка. Пустота внутри, которую даже алкоголь не мог перекрыть. Из-за двери доносится с первого этажа громкая музыка, и Пак старается не обращать на нее внимания: голова гудит, всё вокруг расплывается, а ноги и вовсе слабеют отчего-то. Дыхание тяжёлое, сбитое: кажется, каждая клеточка тела требует ещё, ещё кислорода, которого уже не достаёт в лёгких. И шаги из коридора почему-то доносятся уж слишком отчётливо. Пак даже не понимает, что не закрыл входную дверь, а потому вздрагивает, когда та дёргается, и в комнату юркает парень, очевидно, года на два старше, да ещё и выше почти на голову. А дальше все точно в тумане. Бессильное, не соображающее ничего под дымкой тело с остерневелостью прижимают к стене, сжимая хрупкие ладони грубо и дыша прямо в губы, а после юркая к ширинке облегающих брюк. — Эй! Что ты делаешь? Отпусти! — кричит Пак, пытаясь высвободиться, но громко не выходит: вещества не дают прийти в себя и соображать здраво. Кажется, ещё минуты три. И все, конец. Пак даже считать начинает со страху до десяти. А затем ещё раз, ещё и ещё. Так, пока не повторяет то же самое действие, наверное, раз шесть. Минуту. В это время чужие ловкие руки уже тянутся к низу его футболки и принимаются стягивать, пока Чимина прошибает мелкая дрожь. *** Юнги поднимается и выходит из комнаты. Дурное предчувствие не отпускает, и парень поднимается беспокойно с кровати, выдыхая судорожно и зарываясь рукой в темные волосы. И почему он вообще должен так волноваться? Настолько, что ноги сами тащат в сторону лестницы, после — на первый этаж, а голова вертится постоянно в разные стороны в попытках увидеть родную розовую макушку, что должна хоть где-то показаться. Но нет. Этого маленького засранца нигде нет, и Юнги попросту кажется, что он сорвётся сейчас и налетит на первого же случайного человека с кулаками, что уже, точно готовясь набить кому-то лицо, сжимает почти до побеления костяшек. Боится, точно не пойми кто, но просто не может ничего сделать, и от безысходности ударяет рукой стену, высматривая хотя бы одно знакомое лицо. И замечает вдали Ким Тэхена, давнего друга младшего брата, к которому подходит с вполне безразличным видом, лишь коротко бросая: — Извините, вы не видели Чимина? Мне нужно поговорить с ним. Убедиться, что все хорошо. Юнги даже этого хватит, лишь бы Пак не творил глупостей. — Да. Он, вроде, в ванную пошёл. — Спасибо. — Юнги благодарно кланяется парню, а после оставляет того в одиночестве и быстро поднимается вновь на второй этаж. Мин смотрит какое-то время на ручку, выдыхает и чувствует: что-то всё же не так. Но организм его начинает ломаться сейчас, противиться происходящему. Что, если Мин только помешается? Что, если будет досаждать Паку? Никто ведь не знает, что там, за дверью. Но когда парень слышит странные звуки, он всем телом нескрываемо напрягается, осознавая, что злиться начинает невольно даже слишком сильно. Ни за что и никому он не позволит причинить боль любимому мла… Чимину. И когда только Юнги стал противиться той мысли, что Пак — его младший брат, пускай и приемный? Почему мозг отвергает это, словно у Мина есть на что-то шанс? — Отпусти, хватит! — слышится негромко, но так четко столь родной голос, что Юнги больше не может держать себя в руках. Он дёргает за ручку судорожно, но та не поддается, так и оставаясь запертой на замок. — Юн- Чимин, кажется, вскрикивает, но не успевает договорить, потому что рот ему зажимают рукой. Юнги представить даже себе не может брата таким. Слабым и нуждающимся сейчас в нем, как никогда. Потому что, казалось бы, Пак не только морально, но и физически сильный парень. Он выстоял уже столько дерьма, что должен был дать отпор. И это напрягает Юна. Даже слишком. — Здесь только я. — произносит уже другой голос, пока доносится слабое мычание, кажется, в ладонь. И, представив, всю эту картину, Юн без лишних раздумий, выбивает дверь ногой, сразу же откидывая альфу в противоположную стенку. Тот уже от этого получает сильный удар головой, но Юнги ещё и в солнечное сплетение кулаком ударяет, окончательно заставляя незнакомца потерять сознание, причем довольно на долгое время. — Чимин… — Юнги чужое лицо берет в свои руки, осматривает осторожно и выдыхает, столкнувшись с чужим лбом своим в нежном жесте. — Я же просил тебя быть осторожнее. — Юнги… — Пак не поднимает ни на миг головы, чтобы не показывать глаза и опухшие веки, губы, растянутые в одну однообразную полоску. Он лишь слабо выдыхает, стараясь сделать вид, что в полном порядке. Но Юнги-то его знает, как облупленного. Что-то заподозрив сразу же, Мин своими длинными ледяными пальцами цеплят парня за подборок, подняв его голову на уровень своего роста и смотря тому в глаза. — Я же просил. — выдыхает старший разочарованно и тут же отходит от Пака, кусая губу и отворачиваясь немного. Ему так противно от того, как младший себя ведёт. А ещё противнее от того, что это никак не изменить сейчас. — Я ухожу к Джуну на 3 дня. — выдавливает с трудом из себя Юнги. — Не разъеби дом. — с очевидным намеком на сегодняшние события, произносит Мин, выдыхая и глядя на младшего в очередной раз, а после спускается вниз. — Итак, собираем все монатки и валим с хаты. — говоря достаточно громко на приказной манер, парень осматривает всех, пока не замечает того самого незнакомца-домогателя. — А ты, недотрах хуев, только попробуй подойти к моему брату меньше, чем на метр. Мин сжимает посильнее того парня за горло, томно выдыхает, а после буквально выкидывает из дома без капли сострадания. Посмел ведь коснуться его Чимина, а это уже о многом говорит. Юнги никому и ни за что не позволит больше тронуть и кончиком пальца. Пак, наблюдавший за всем этим со стороны, чувствует же, как в груди что-то сжимается. Он кусает и без того израненные губы, перебирает пальцы на руках, а после направляется на поиски каких-либо вещей для уборки. Самому будет справиться слишком сложно, но Юнги просить, если честно, не хочется. — Да уж, самый лучший день рождения. — младший, закатив глаза и хмыкнув, разочарованно осматривает гостиную, кухню и гостевую, а затем принимается за уборку всего того, что устроили пришедшие. А потом его выворачивает вместе со всем тем, что проникло в организм, и тогда Пак валится прямо на диван посреди гостиной, провонявший сигаретами, противной горечью перегара и грязью. Противно. И Пак начинает сожалеть обо всем. Особенно, когда это касается Юнги. Он засыпает с этой мыслью, встречая так свое совершеннолетие. Чимину уже девятнадцать, а это значит, что его в любой момент могут выставить из дома, отказаться от опеки. Если бы он ещё это до конца понимал…