ударения

Олег — он простой, как задачка из учебника за пятый класс. Не про сорок арбузов, не про долбанные лодки, плывущие навстречу, не про буратиновы яблоки, и далеко не ядерная физика с этими её рвущимися квазарами, которые серёжин мозг дербанят на чёрно-белое — и не кино совсем — с момента, кажется, когда сам Серёжа ещё на свет не родился даже. Олег — он как задачка на постановку ударения. Ударит — не ударит? Простой — потому что Серёжа знает ответ. Олег — он простой, как дважды два, и бьёт в морду просто, и под рёбра воткнёт армейский нож — просто, и в мешанину костей, плоти и порванных сухожилий превратит любого, кого захочет, ещё проще, чем завтрак приготовит. Олег убьёт — если попросишь, если сильно захочет, если придётся, — и по головам пройдётся, и дорогу программному коду нового поколения пробьёт через кровь и слёзы, только пальцами щёлкни. Он Серёжу — никогда. Не сорвётся, потому что Серёжа его, как собаку ручную, на цепи не держит. Не тронет, пока Серёжа сам не скажет — ещё, пожалуйста, под хлопки влажных тел на хлопке свежестиранных простыней. Не укусит — не потому, что Серёжа ему рука с едой, а потому, что рядом с Серёжей он попросту больше не Волк. И это просто. И с Олегом — просто. И хочется, чтобы всё остальное тоже было — просто. Серёжа смотрит на него, с двумя дымящимися кружками в руках, по утрам, пока кружки сухого и надтреснутого под чёрными перьями кошмаров сна опоясывают поле зрения; смотрит на него, с расстёгнутой верхней пуговицей и виски на дне бокала, потирая ноющие от потока шуршащих мыслей виски; смотрит на него, как на бездонную пропасть, и думает — как так можно было? Вот так легко и просто в человеке пропасть. Олег — он простой, как истина, что в вине, а Серёжа себя виноватым чувствует, потому что привязался и к себе привязал. Он ведь — совсем не простой. И не совсем он, они скорее, двое из ларца, с лица одинаковых, но у одного лицо — медузье, такое, что посмотреть страшно. Олегу знать не обязательно, но Олег, кажется, знает, и всегда знал; он бы, если мог, Птице пёрышки повыдёргивал, но у Серёжи крыльев не видно — ни чёрных, ни ангельских, потому что не чёрт он и не ангел, а просто Серёжа, разве что, не просто и не совсем Сергей. Они вот так втроём с детства, со времён, когда Серёжа ещё верил в сказки, а Олег не верил в любовь. Когда ледяной песок питерских псевдопляжей отлично строился в замки, а мысли, душа и тело легко запирались на детдомовский замок. Сейчас нет замков, есть только ключи, а те — у Олега, Серёжа сам отдал. Сейчас мечты и желания давно малы, как школьная форма, а любви почему-то всегда и вечно мало. Сейчас в голове между птичьим шёпотом и строчками кода снова и опять Олег, но уже не так, как раньше: без идеалов, общих мечт и планов на будущее, но с вечным хорошо, что ты у меня есть, Олежа. Олег — он простой и умеет брать на себя ответственность. И за Серёжу — тоже. Как раньше выгораживал, так и теперь: репортёров прогонит, встречи отменит, поставщиков из-под земли достанет. И подойдёт близко-близко, в затылок выдохнет, скажет: — Всё хорошо, отдыхай, — и Серёже поверится даже, пусть и всего на мгновение, что всё и правда хорошо быть может. С чужой мозолистой рукой на коленке, с сиреной целуй меня, целуй, целуй, целуй в голове длиной в целую вечность, или, может, хотя бы ночь, с остатками эпителия под ногтями; хорошо и просто. Так, как должно быть у нормальных людей. Они с Олегом — вряд ли нормальные. Совсем не нормальные. Глупые и поломанные. И любовь у них — глупая и поломанная. Как пайка между виртуальной реальностью и сухим армейским пайком, как неровная склейка между атласным халатом и горячими точками на неправильном земном атласе, как кривое зеркало между двумя несочетаемыми реальностями, которое всегда отражает их руки так, будто по другую сторону — тоже рука. Ладошка к ладошке, шрам к шраму, линия жизни к линии жизни. Олег — он простой, и Серёжу всегда понимает. Утащит в постель, когда нужно — или спать, или трахаться, — волосы перед презентацией поправит, поток бессвязных наверняка гениальных мыслей одним взглядом остановит; видит, если Серёжа — обескрыленный. И ещё чётче видит, когда он с катушек едет — от кофе или от птичьего гриппа, — и тогда вместо тела он душу хранить начинает. Серёжину душу — глупую и поломанную. Это ведь только голова у него умная, душа — тупая, беспробудно и неисправно. Только тупые души умеют так, что любовь получается. Потому что любить чтобы — это доверять надо, верить надо, пополам делиться. Чтоб и себе, и другому. А Серёжа и так поделённый был. Он — Олегу, а Птица — сам по себе. А Серёже тупая душа ничего не оставила. Хорошо, что хоть ты у меня есть, Олежа, потому что себя у меня нет. Без Серёжи Олегу было бы проще — факт. Без Олега Серёжа бы не вытерпел — факт. Факты — это просто, аргументы, почему всё так вышло — сложнее. Потому что не умеющий любить Олег Серёжу полюбил, наверное. Потому что Серёжа себе сказочного Серого Волка придумал, наверное. Потому что без было слишком давно, чтобы помнить, и по-другому уже просто не получается. Олег — он простой и всегда возвращается. Из ванной, из магазина, из армии. Уйти бы мог — Серёжа не держит, — но не уходит, и вряд ли уйдёт. Не потому что на цепи, а потому что предан. Серёже бы эту преданность не предать. — Замёрзнешь, — предупреждает всегда Олег, знающий погоду за башней из слоновой кости, стекла и бетона. — А может, я хочу, м? — задумчиво всегда отвечает Серёжа, игнорируя шапку. — Чтобы думалось меньше. Молекулярная физика на мысли не действует, но холод способен сдержать огонь. А огня в Серёже — много. А Серёжа — горит. Ему снится, что горит и весь Петербург, и Птице нравятся эти сны. Олег — он простой, как пластилиновый человечек, но Серёже кажется, будто его вылепил Микеланджело. — Я скоро буду, — отрезает всегда Олег, перед ванной, магазином и армией. — Я знаю, — непривычно коротко всегда кивает Серёжа, на прощание оставляя Олегу поцелуй на губах, сердце в ладонях и себя, запертым там, где его всегда можно найти: сначала в комнате детдома, потом в обшарпанной съёмной студии на окраине Девяткино, сейчас — в окружении вендинговых автоматов и Боттичелли, и всегда — в своей голове. Он знает, что Олег вернётся. Он знает, что выцветет, как старый полароидный снимок на прямых солнечных лучах, но потом вместе с привычно распахнутой дверью и шагами в тяжёлых ботинках эти цвета вернутся. Он знает, что Олега не берут горячие точки, но вот его — очень легко берёт огонь. Если Олег не вернётся, этот огонь сожжёт Серёжу дотла. Хорошо, что Олег всегда возвращается.